Ливанский доктор (из романа Анастасии-Фатимы Ежовой)

Главным в ливанской компании был Ясин – коллега Ирины Григорьевны, кандидат наук. Он бесконечно рассказывал ей о далеком испещренном горными серпантинами Ливане, об опустошительных израильских нашествиях, о страдающей в тисках сионистского апартеида Палестины, о детстве в условиях оккупации, о войне и бомбежках, о бойцах Сопротивления, о домиках с красными черепичными крышами, о соленом и теплом море, о яблонях и оливковых деревьях, о жизни огромных дружных семей, о драматических поворотах в истории Ислама – доктор Ясин говорил об этом искренне и зажигательно, часами, в красках и метафорах, так образно, словно он сам видел все эти события своими глазами и знал всех этих людей.

Мальчик из южноливанской многодетной семьи, который, приехав в Россию, не знал ни слова по-русски, но прилежно учился, несмотря на суровые зимы и пропасть щемящего одиночества в клетушке в общежитии. Он защитил одну из лучших кандидатских диссертаций, он стал вдумчивым, умным врачом, собиравшим лучшие отзывы больных в интернете. Пациенты обожали его: он не смотрел на них, как на надоедливую невежественную массу, которую нужно высокомерно пичкать лекарствами и схемами лечения «для галочки», чтобы в конце месяца получить зарплату – он видел в них людей, он разделял с ними их страдания, он беседовал с ними часами, бережно собирая их анамнез, докапываясь до малейших деталей, деликатно расспрашивая их об их жизни и других заболеваниях, утешая и внушая надежду – а потому не было больного, кто не любил бы его. И они, беседуя с ним, ощущали тепло и успокоение, а потому быстро, незаметно для себя начинали идти на поправку. Импозантный, веселый, высокий, феноменально чистоплотный, умеющий удачно пошутить и поддержать светский разговор, он влюблял в себя всех женщин вокруг – и, вместе с тем, был очень религиозен, не пропускал ни одного намаза и ни одного исламского мероприятия, которые ливанцы и палестинцы предпочитали проводить в своем узком кругу. Эти ребята были ливанскими шиитами – как, впрочем, и так полюбившиеся Дамиру иранцы.

Разделавшись с работой и помолившись в мечети на Проспекте мира, в тот муторно знойный августовский день Дамир направлялся в гости к доктору Ясину, снимавшему жилье на Алексеевской. Ясин очень просил, чтобы он приехал – они с ребятами («ихва», как он звал их по-арабски) планировали отмечать очередную годовщину победы Хизбаллы в Июльской войне 2006 года. Все московские ливанцы трепетно любили Хизбаллу, считая ее национальным ливанским Сопротивлением, и у каждого второго дома красовался ее солнечно-желтый флаг и портрете улыбчивого, обаятельного лидера – сейида Хасана Насраллы.

«В Москве нет представителей Хизбаллы», – подчеркивал доктор Ясин, – «Все эти ребята – просто друзья Сопротивления, верующие шииты. Они все – Хасан, Хади, Иса – не члены Хизбаллы, и я не член Хизбаллы. Мы говорим про таких асдика аль-мукавама, друзья Сопротивления. А есть и сама Хизбалла – политическая партия. Туда не каждый может попасть. Туда идет строгий отбор. Строже, чем в КПСС! Нужно быть очень хорошим мусульманином, честным, очень смелым, очень верным другом, очень хорошо обращаться со своей семьей, заботиться о родителях, о детях. А есть сама Мукавама – военное крыло. Там вообще все секретно. Они не показывают своих лиц, они живут в отдельных домах, они охраняются. И это такие люди – лучшие в мире!»

Ирина Григорьевна как-то с заговорщическим огоньком в глазах шепнула сыну, что сам доктор Ясин держит связь с настоящей Хизбаллой и той самой Мукавамой! Дамир тогда пшикнул на нее раздраженно, понимая, что мать сболтнула лишнего, и что если она – от избыточных восторгов! – будет трепать это кому попало, это может плохо кончиться для искренне дорогого ей друга.

В маленькой съемной однушке доктора Ясина царила почти стерильная чистота, как в операционной. В ней было мало мебели – зато много воздуха и пространства. На белой гладкой стене висел портрет сейида Хасана и еще нескольких командиров Хизбаллы, включая так поразившего Дамира в детстве неуловимого Имада Мугнию, рядом – фотографии с панорамой ливанских гор и видами Бейрута; в углу лежал аккуратно свернутый молитвенный коврик с глиняным камнем для земных поклонов – мохуром, и зелеными четками, рядом бережно покоился черный с золотистой вязью Коран на арабском и сборник шиитских молитв. Низенький серый диванчик был украшен бордовыми подушками в национальном стиле; стеллаж был заставлен книгами – религиозными и медицинскими, а на самой верхотуре дрых лысый, розовый, как крыска, сфинкс Асир с суровой и сморщенной сизой мордой – феноменально ручной кот, который как горячая плюшевая грелочка переходил из рук в руки, когда многочисленные друзья Ясина собирались у него.

«Я специально лысого кота завел», – пояснял Ясин, – «Во время намаза на одежде не должно быть шерсти кошки. Но вообще религия не запрещает держать кошку дома, это можно».

Кошатничеством Ясин заразился от Ирины Григорьевны, хотя в детстве в его деревенском ливанском доме у него тоже были кошки. «Русские же помешаны на котах», – смеялся Ясин, приговаривая, что Асир – их с женой первый ребенок.

Отдраенный до блеска черный плоский телевизор хранил приятное молчание – его смотрела только Света, с которой у Ясина вот уже 8 лет был временный брак – этим интересным институтом шиитского права ливанцы активно пользовались, и чем больше Дамир узнавал про это, тем больше ему нравилась простая, легкая и физиологичная, на его вкус, шиитская семейная мораль. 

Ясин кашеварил на такой же, как и комната, идеально чистой и аскетично светлой кухне – он был мастером кулинарного искусства. В духовке выпекались, наливаясь ароматом экзотических специй, плоские ливанские лепешки с томатами, сыром и бараньим фаршем, на плите томилась куриная печень в гранатовом соусе и чечевичный суп с лимонным соком, пока Ясин колдовал над салатами таббуле и фаттуш, нарезая сочно-спелые алые азербайджанские помидоры, шинкуя свежий базилик, кинзу, петрушку, и кроша в фаттуш темно-бордовые гранатовые зерна.

«Главное – следить, чтобы эти продукты не были из Израиля. Но ребята знают, где что покупать», – пояснял он…

Из романа Анастасии (Фатимы) Ежовой