Знамена Имама Хусейна (из романа Анастасии-Фатимы Ежовой)

Хусейн повел Дамира и Арсения к себе домой. Он жил в шаговой доступности от Харама Фатимы Маасумы, в скромном узком переулочке, в малоэтажном доме с глухой железной калиткой, в котором на разных этажах жили несколько семей. За калиткой был симпатичный дворик и вход в квартиру на первом этаже, которая оказалась довольно просторной. На пороге стоял отец Хусейна – Хасан Али Шоджаи, благообразный мужчина за пятьдесят в черной рубашке, девушка с красивым лицом, аккуратно закутанная в черную чадру, и хорошенькая девочка лет десяти с серьезными глазами. Они приветливо поздоровались с Дамиром и Арсением и проводили его в большую комнату – кухню-столовую.

Квартира была крайне аскетичной, без ожидаемых восточных наворотов: белые стены, скромный кухонный гарнитур, ни обеденного стола, ни диванов – только красный ковер и такие же подушки, украшенные геометрическим узором, и большой стеллаж с книгами и фотографиями. Дамира пригласили присесть прямо на пол, и девушка принесла ему прозрачный стакан с настоянным чаем, в который, как оказалась, была добавлена розовая вода, придававшая ему особый, тонкий, едва уловимый приятный привкус. На стене висел телевизор, по которому транслировались церемонии Ашуры прямо из Кербелы.

Отец Хусейна был религиозным ученым, но дома он был без чалмы и накидки – абы, а только в траурной рубашке с воротом-стойкой и брюках. Сестра Хусейна Зейнаб, которая оказалась врачом-генетиком из клиники акушерства и репродукции, хлопотала на кухне, а серьезная дочка, Захра, ей помогала.

Дамир подошел к стеллажу с книгами и стал разглядывать фотографии. Хусейн комментировал старые, чуть выцветшие фото: здесь дед Хусейна и Зейнаб, Али, в военной форме и черном басиджевском клетчатом платке на шее и красной повязкой, на который на арабском было выведено: «Йа Хусейн». Он стал шахидом в 1986 году. А вот фотография самого Хасана Али, еще подростка, также в форме «Басидж», улыбающегося, в белой арафатке. Здесь же – свадебная фотография отца с матерью, Фатеме, женившихся в разгар полыхающей Священной Обороны против Ирака в священном городе Мешхеде. Хасан Али был прямо в форме цвета хаки, а Фатеме – в глухой черной чадре, закрывающей лоб и брови. А рядом – совсем новенькая, распечатанная цифровая фотография мужа Зейнаб – Аббаса, павшего мучеником в Ираке в 2015 году, сражаясь с игиловцами. На другом шкафу красовались фотографии имама Хомейни и сейида Хаменеи, а также павшего мучеником генерала Касема Сулеймани.

Хусейну было двадцать восемь, а Зейнаб была на пару лет постарше. Дамир поразился: их родители поженились совсем юными, а Хусейн только собрался сочетаться браком и, по всей видимости, еще не знал женской любви. Это какая же демографическая пропасть была между поколениями! Это навело его на грустные размышления о том, что Хусейн, очевидно, также столкнулся с дилеммой мехрие, и, в конце концов, выбрал себе молоденькую ливанскую невесту, которая согласилась на Коран и зиярат в качестве приданого. Все это еще больше тревожило его, учитывая, что после Ашуры он был намерен ехать в Тегеран свататься к Фереште. Он не хотел тянуть эту резину и брать быка за рога, но все это крайне, крайне смущало его.

— Моя сестра вышла замуж за Аббаса двенадцать лет назад, а через три года он стал мучеником в Ираке, – пояснил Хусейн, – ДАИШ* (организация в России запрещена – «Михвар») был инструментом в руках Америки и Израиля. Они прямые духовные наследники Язида, будь он проклят. С помощью ДАИШ* они хотели убить шиитов в Ираке и даже Иране, но Аллах лучший из хитрецов, и с Его соизволения шахид Касем Сулеймани разгромил этих подонков. Он координировал действия множества ополчений – Аль-Хашд аш-Шааби. Он спас Ирак. Он воевал на всех фронтах – в Ливане против Израиля, в Сирии и Ираке – против террористов. Он спутал американцем все их планы! Они боялись его и мечтали убить.

Тем временем, подоспело горме-сабзи с большой горой свежесваренного риса с румяной корочкой, а также кебабы. Зейнаб с отцом расстелили клеенчатую скатерть прямо на полу – она называлась софре, на ней разложили приборы и ароматный горячий хлеб, расставили тарелки с огурцами и помидорами.

Зашел разговор о восстании Имама Хусейна и о том, что оно легло в основу всей культуры Сопротивления. Хадж-ага Шоджаи, речь которого с персидского переводил Хусейн, говорил о том, что Исламская Революция в Иране выросла из траурных церемоний по Имаму Хусейну, и вся борьба всех фракций Сопротивления в Ливане, Ираке, Йемене уходит корнями в культуру борьбы за исламскую справедливость и мученичества, апофеозом которого стал шахадат Имама Хусейна вместе с 72-ю сподвижниками, которые вступили в неравный бой с тысячами язидовцев, которые, как и игиловцы, отрезали головы восставшим – поверженным, но не побежденным.

— Я потерял отца и зятя в этих войнах, но они живы и у Аллаха получают свой удел, – твердо сказал Хадж-ага Шоджаи, – пропаганда врага говорит, что молодежь Ирана вся смотрит на Запад, хочет развлечений, дискотек, западных товаров. Но это неправда. Когда случилась война в Сирии, огромное количество молодых добровольцев поехали туда из Ирана. Желающих было так много, что пришлось вводить ограничение: один мужчина от одной семьи.

— Мой брат также поехал, поэтому мне не дали, – с досадой сказал Хусейн.

— Твой брат вернулся живой? – спросил Дамир.

— Хвала Аллаху, – ответил Хусейн, – он живет отдельно, со своей семьей.

«Хм, видимо, на мехрие для старшего сына семья накопила. А для Хусейна не собрали», – подумалось Дамиру. Он был рад, что попал в такую замечательную религию, ему было интересно слушать Хадж ага Шоджаи, но попутно его сознание терзал неумолимый вопрос: что попросит семья Фереште?

Словно поймав его мысли, Хадж ага Шоджаи подметил:

— В Иране сегодня, конечно, идут некоторые неблагоприятные процессы. Женятся очень поздно, невесты просят большие мехрие, и молодые мужчины не могут вступить в брак. Кроме того, огромные суммы и имущество отсуживают при разводе. Их, к сожалению, очень много – это экспансия западной культуры. Но не все девушки такие. Моя дочь Зейнаб попросила минимально возможное мехрие. Они с Аббасом съездили в хадж.

Арсений смотрел на него и на Зейнаб с открытым ртом. Это был какой-то другой Иран, с самоотверженной молодежью и без привередливых сказочных фей.

— Я как генетик вижу последствия поздних беременностей, – вставила Зейнаб, – это очень печально, но таковы тенденции в обществе. К сожалению, я не успела родить других детей, потому что Аббас стал шахидом в Ираке.

Дамир не стал задавать неуместный вопрос, почему Зейнаб снова не вышла замуж, ведь прошло уже восемь лет.

Когда они закончили есть, Хусейн предложил гостям пройти в его комнату. Светлая, большая, она была вся заставлена книгами – при этом была чистой и убранной. Над столом стоял портрет генерала Сулеймани и лидера ливанской Хизбаллы – сейида Хасана Насруллы.

— Шахид Сулеймани – мой герой, – сказал Хусейн, – я всем сердцем мечтал воевать под его командованием. Я так плакал и был в таком гневе, когда американцы убили его! Но на его месте вырастет множество новых Сулеймани. Его любили даже нерелигиозные иранцы. Но не все такие. Нас много, очень много. Мы – молодежь Хусейна. И мы идем путем Ашуры, путем имама Хомейни, под руководством имама Хаменеи. Мы не дадим этим прозападным столичным иранцам превратить нашу страну в то, чем она была при шахе. Никакого переворота в Иране не будет. Мы умрем, но не допустим этого.

— А я жениться решил на иранке, – признался Дамир, показывая Хусейну золотое помолвочное кольцо, – на нашей переводчице, Фереште. После Ашуры поеду к ее родителям просить ее руки.

Хусейн побелел и словно изменился в лице.

— Ну что ж, – едва вымолвил он, – желаю удачи, бисмиЛлях.

Он словно обомлел от этого, но старался не подавать вида. Дамир смутился.

В следующие два дня, в день Тасуа и Ашура, они с Хусейном пошли смотреть на грандиозные траурные процессии, а вечером отправились на траурную церемонию на кладбище шахидов ирано-иракской войны – Голезар-е шохада. Красные цветы и свечи на плоских, вдавленных землях могилах с персидской вязью, громогласные траурные песнопения, революционный дух, мерное битье руками в грудь – все это произвело на Дамира мощное впечатление.

Хусейн больше не говорил о Фереште – только о Кербеле и Ашуре, мученичестве и революции…

…В многоугольнике, который выстроился вокруг черного ангела Фереште, был еще один неярко подсвеченный угол – Хусейн. Тот самый Хусейн, который носил у сердца портретик Касема Сулеймани и меч Зульфикар – на шее. Тот самый Хусейн, который дрожал до кончиков пальцев, когда в переполненной мечети читали икаму – призыв на молитву. Тот самый Хусейн, который плакал от счастья в стране серпантинов и желтых флагов – Ливане. Тот самый Хусейн, чей дед сложил голову на фронтах Священной Обороны. Тот самый Хусейн, чей отец был религиозным ученым в Куме – он тоже оказался очарован таинственной барышней, то ли ангелически чистой, то ли черно-порочной.

Казалось бы, обыкновенная накрашенная и небрежно элегантная тегеранка – она появилась в офисе переводчиков, сопровождавших иностранные делегации, мгновенно собрав на себе все взгляды – восхищенные, ошеломленные, ненавидящие, порицающие, желающие подражать. Эта красная помада, этот дерзкий взгляд, эти глубокие глаза с безуминкой. Вроде бы абсолютно чуждый миру Хусейна персонаж – но каким-то внутренним чутьем он уловил, что она не из тех. Было в ней что-то исступленно-искреннее, драматическое, не деланное, как срезанный курносый носик у крашеных иранских блондинок.

Хусейн понял, что не ошибся, когда увидел портрет Касема Сулеймани в ее исполнении и также цикл картин, посвященных Ашуре.

Тут он понял, что помада, пряди из-под платка, броская подводка для глаз, тяжелые темные тени – это все внешний фасад, за которым скрывается бездна. И эта бездна манила его, он мечтал наполнить ее тем, чем он жил, чем дышал – религией, революцией, романтикой войны.

Отучившись на физмате, Хусейн понял, что это нужно, важно, но что это не его. Начитавшийся Шолохова, Горького, Алексея Толстого в переводе, пошел получать второе образование – в Тегеранский университет на русскую филологию. Было трудно, отсев был адский, язык – непомерно сложный, но Хусейн исправно занимался им, еще и подрабатывая в редакции – в общем, вкалывал, как загнанный конь. Но он был сильный, спортивный парень – он стал чемпионом университета по пинг-понгу, занимался каратэ, пробегал с утра по 10 км, в общем – готовил себя к будущей войне. Силы и энергия хлестали через край, он спал по 3-4 часа, но ему всего было мало – он смотрел на эту жизнь искрящимися и любознательными глазами, при этом мечтая о мученической смерти, к которой были устремлены все его помыслы, все его желания, все его существо. У него была стальная воля – а потому никакие трудности не могли сломить его на пути к цели.

И тут – Фереште. Здесь он спасовал, и никакая сила воли его не спасла. Он стал ее преданным и деликатным другом, который не позволял себе и мысли тронуть ее хоть пальцем, но она лишь снисходительно и по-королевски улыбалась ему, беспощадно держа его во френдзоне. Внутри Хусейна, конечно, бушевали страсти и желания – он был нормальным человеком, из плоти, крови и гормонов. Он мечтал обладать ею, прикоснуться к этому мраморному лицу, гладить ее волосы, целовать ее пылающие красные губы – но в силу воспитания он не выпускал из себя этот пар. Хусейн хотел жениться раз и на всю жизнь. Временные союзы были не для него, хоть он и знал об их дозволенности. Не то, чтобы он осуждал это – но сам для себя он наложил табу на этот путь.

Чувства настолько обуревали его, что это не могла не заметить его религиозная, консервативная родня.

У него с отцом и так было несколько линий надломов в их непростых отношениях. Ага Шоджаи, жесткий и авторитарный человек, считал, что Хусейн живет неправильно и занимается какой-то ерундой. Что толку было учиться на физмате, если потом не работаешь по этой специальности? Надо было хотя бы защитить докторскую, а не перескакивать на совсем другой факультет. Зачем работать в конторе переводчиков и писать какие-то статейки для русской версии какого-то сайта? – это детская мура, недостойная человека с двумя высшими образованиями. Когда Хусейн парировал, что его цель – стать военным корреспондентом, отец отвечал ему, что этот сайт – не та площадка, с которой отправляются в столь серьезное плавание. И вообще, говорил отец, надо учиться в хаузе, в религиозной семинарии, надо изучать арабский язык, шариатские науки, фикх (исламское право), исламскую экономику, историю, философию – и тут физика будет как раз кстати, потому что ее изучение является необходимым этапом в подготовке шиитского богослова. Вот это фундаментально, это – Дело, это – Образование, которое продолжается десятилетиями.

Хусейн отвечал, что не все должны быть богословами, и что информационный джихад – не менее значимая составляющая борьбы, чем вооруженное Сопротивление или изучение исламских религиозных дисциплин, при всем к ним почтении.

Отец недовольно качал головой и бурчал, что невозможно вести информационный джихад, не зная глубоких слоев исламской религии.

Хусейн привык к постоянной критике. В их семье всю нежность и любовь отдавали Зейнаб. Ее гладили-голубили, восхищались тем, какая она умница-красавица, какую сложную специальность она выбрала – врач-генетик; а уж после того, как ее муж стал мучеником, к ней стали относиться с особенным трепетом и заботой. К Хусейну же с детства предъявлялись строгие требования – и все вечно было не так, хотя он был и религиозным, и отличником, и тружеником. Когда была жива мама, она вступалась за Хусейна, но мама умерла от ковида еще в первую волну, когда они все жестко переболели, вплоть до вентиляции легких. Хусейн до сих пор не мог сдержать слез, видя ее белую в крапинку чадру для намаза, ее мохур и зеленые четки. Мама, родная Мама, пусть Аллах введет тебя в сады Своей милости.

И тут вдруг – Фереште. Прознав про нее, отец был взбешен. Разъяренный, он выпалил Хусейну, что никогда, никогда, НИКОГДА у него не будет такой невестки, и она никогда не переступит порог его дома.

Хусейн поборолся бы за свой выбор, если бы не полное женское равнодушие Фереште к его персоне. Она будто ловила кайф от того, как он верен ей и как оказывает ей знаки внимания, которые она по-царски принимала, не отдавая ничего взамен. Где-то в глубине души это уязвляло Хусейна, и болезненные ссадины жгли его изнутри, но он не мог пересилить свое желание видеть ее, ощущать ее присутствие, чувствовать ее запах, слышать ее голос. Это не просто наполняло его жизнь красками – это было воздухом, которым он не мог не дышать.

Постепенно эта роль пажа на побегушках без каких-либо перспектив начала вводить его в хандру и печаль. Тем более, что умный и чуткий Хусейн понимал: там есть еще кто-то. Там есть какой-то мужчина, и она любит его. Он не осуждал, она была чиста и светла для него, что бы там ни происходило в ее личной жизни. Но это осознание опустошало его. Впереди не было видно никакого просвета.

Хандра и печаль переросли в мучительную депрессию, из которой Хусейн воспрянул, когда друзья из Хизбаллы пригласили его в Бейрут и на юг Ливана. Хусейн очнулся от своего глубокого уныния, и черно-серый мир словно снова окрасился в яркие, насыщенные цвета.

Вылет был днем, а в четыре утра он встал, чтобы пойти на утренний намаз в Харам Фатимы Маасумы (мир ей). Он часто ходил туда на намаз-джамаат.

Ночь накануне зарождающегося утра была зыбкой и свежей. В прохладном воздухе светились лишь одинокие лавки торговцев клетчатыми платками, кольцами и ковриками для намаза, к Хараму подходили единичные люди. Брать омовение прохладной водой было взбудораженно-приятно. Хусейн устремился в зеркально-искрящиеся чертоги мавзолея, подошел к решетке, ограждающей могилу, поцеловал ее и произнес фразу, что нет бога, кроме Аллаха, после чего направился в молельный зал, который все больше наполнялся людьми. Эти люди пришли сюда, оторвав сонные головы от уютных подушек, покинув свои теплые квартиры, чтобы, протирая глаза, ступить в темноту бодряще холодной персидской ночи. Сонмы людей – женщины в черных чадрах, мужчины в чалмах, в галабиях, иранцы и иностранцы, светлые и темнокожие – это было просто огромное человеческое море. Молящиеся выстраивались в ряды, как солдаты на построение. Солдаты Единого Бога, которые не боятся никого, кроме Него. Их было много, их было впечатляюще много, и Хусейн явственно понимал, что в своей стране он такой не один, что это мощный поток тех, кто разделяет его взгляды, его ценности, его идеологию.

Доселе ощущая себя одинокой пылинкой, летящей под своды Харама, Хусейн почувствовал себя принадлежащим к чему-то огромному, чему-то великому, чему-то грандиозному – умме, которая встретит Имама Махди, и он наполнит мир справедливостью. А превыше этого – только Аллах, недаром в молитве верующие говорят: «Аллаху Акбар». Он Трансцендентен, Он Непознаваем, Он дарует свою милость угнетенным и карает высокомерных тиранов. Ему мы поклоняемся и на Него уповаем. И нет бога, кроме Него – ни одно правительство, ни одно государство, ни одна корпорация, ни одна сила не сравнится по силе с Ним, Великим и Вечным.

Отрывок из романа Анастасии (Фатимы) Ежовой