Путешествие в Шираз (из романа Анастасии-Фатимы Ежовой)

Их отвезли на конференцию, а вечером в самом отеле Esteghlal был грандиозный фуршет. Фереште пришла взволнованная, в летящим длинном черном манто и черном палантине, на высоченных шпильках, заметно накрашенная. На компактной полусцене расположились музыканты, а офицанты в белоснежных рубашках разносили праздничные блюда – диковинную фаршированную барбарисом рыбу, запеченную баранину, неизменные кебабы, неизменный рис и новое блюдо – дизи: это был сытный и наваристый бараний бульон в горшочках с нутом, помидорами, картошкой, курдюком и луком, к которому подавалась толкушка.

 – А у нас некоторые либеральные СМИ пишут, что в Иране после Исламской революции была запрещена музыка. И что музыкантов бьют палками, – с сарказмом подметил Дамир.

– Ах, какая чушь! – воскликнула Фереште, – Запрещена только музыка, подходящая для клубов и дискотек. Правда, ее все равно везде слушают. На улицах, в кафе. А классическая, традиционная, народная, из кино – нет проблем! В Ширазе вы увидите, что такое культура Ирана. Это город романтиков, влюбленных, поэзии!

В зал зашел чуть припозднившийся господин Мусавиан, рядом гордо вышагивала его супруга – степенная невысокая женщина в очках и черной чадре. Подойдя к их столику и поприветствовав русских друзей, господин Мусавиан осведомился, как им перевод ханум-и Пурхасани. Дамир в красках расписал ему, как великолепно ханум Пурхасани владеет русским языком и какую неоценимую помощь она оказывала им все это время. Поглядывая на Фереште с нескрываемым восторгом, господин Мусавиан принялся нахваливать ее:

— You know, Khanum Pourhasani is among our best employees. She is a true example of а brilliantly educated Iranian young ladу who can manage her career, keeps her house, and moreover succeeds in arts!^[1]

Фереште залепетала что-то смущенно на персидском, премного благодаря господина Мусавиана, а попутно объясняя русской делегации, что она не стоит такой похвалы, и что пусть не устанут руки господина Мусавиана и пусть будет она рабой в его досточтимом доме!

Внезапно за спиной господина Мусавиана нарисовалась его супруга – та самая приземистая, но степенная женщина в черной чадре. Господин Мусавиан мгновенно забыл про свои цветистые комплименты и уставился глазами в пол, а Фереште с подчеркнутым пиететом крепко пожала ханум-и Мусавиан руку.

– Это госпожа Мусавиан, супруга господина! Она профессор, доктор медицинских наук и один из организаторов данной конфеенции.

«Точно!» – осенило Дамира. Это же она читала так поразивший его доклад по пренатальной диагностике и женской онкологии! Все возрастные дамы в чадре поначалу казались на одно лицо, и поэтому он не узнал ее. Он почему-то представил себе, как, орудуя скальпелем, госпожа Мусавиан вырезает из женских животов огромные опухоли. «Она бы и врагов вешать смогла бы», – подумал Дамир, глядя на эту волевую женщину с твердым взглядом.

Ханум-и Мусавиан улыбнулась им дежурной и холодной, немного натужной королевской улыбкой. Супруги Мусавиан вместе прошли и сели за стол в президиуме, пока за их спиной настраивали диковинные инструменты, чуть потренькивая ими под проворный звон вилок и ножей.

Господин Мусавиан обратился к гостям конференции с любезной речью на добротном английском. Он благодарил участников за их работу, отметив, что конференция прошла продуктивно, и, дай Бог, в своих странах дорогие гости окажут влияние, чтобы с Ирана сняли американские санкции. Господин Мусавиан рассказал им, что он также ведет медицинский блог на английском, призвав дорогих гостей подписаться на него.

— And I express my special gratitude to my precious spouse. You know, Iranian women are genuine queens in our country. In our religious texts it is said that a wife should obtain her husband’s permission if she wishes to leave her home. But in fact we Iranian men obtain our wives’ permission for leaving a house. I’m especially grateful to my beloved spouse because she allows me to write posts for my blog. Many wives in Iran do prohibit their husbands such kind of an Internet activity^[2]…

Присутствовавшие в зале иранские мужчины дружно и грустно рассмеялись. Впечатленный Дамир перевел все это Петровичу, слово в слово.

– Охренеть, – сказал Петрович, – это какой-то гребаный матриархат.

– Так и есть, – внезапно отозвался сидящий рядом молодой щетинистый иранец на чистом русском, – Запад кричит, что в Иране угнетены женщины. Но на самом деле здесь угнетены мужчины.

– У иранских женщин на самом деле очень высокий статус, – с гордостью сказала Фереште, – вся наша культура построена на уважении к женщине!

Ее молодой соотечественник даже не пытался спорить.

Музыканты, тем временем, начали играть на сантуре – мелодичном струнном инструменте, и табле – национальном барабане. Это была необычная по звучанию, не восточная и не западная, чуть меланхоличная, чуть лиричная музыка, богатая нотами, эмоциями и смысловыми оттенками, повествующая не то об экстатической любви, не то о запредельной тоске, не то о беспричинной радости, не то о смертности всех живущих. Она напоминала то звук накрапывающего дождя, то звон бокалов, то перекличку колоколов, она увлекала куда-то, она заставляла рисовать в воображении дворцы, красавиц, дальние страны. Отдаваясь этой музыке, наслаждаясь ее сложной, гармоничной красотой, Дамир не уставал любоваться облаченной в струящиеся черные ткани Фереште, ее точеным профилем, ее ракурсами, ее огромными глазами, смотрящими куда-то вдаль и не на него, ее изящными запястьями, ее кошачьей пластикой…

…Ровно то же он продолжил делать в самолете Тегеран-Шираз – хотя, казалось бы, было столько новых визуальных впечатлений: и ветхий, чуть посвистывающий узкофюзеляжный борт, летавший, наверное, еще в том далеком 1983-м, когда Дамир появился на свет, и вид на массивные утопающие в облаках горы, открывающийся из иллюминатора с низкой высоты, и знойные красотки-стюардессы – все, как на подбор, высокие, с подпиленными носиками и прокачанными скулами. Стюардессы были в оригинальной форме: поверх синего хиджаба свисали на плечо красивым каскадом интересные фалды, а приталенные манто обтягивали стройные фигуры. Но Дамиру не было никакого дела до их фигур – он уже понял, что женщины здесь красивы – он смотрел только на Фереште. Она пришла в коротком, выше колен спортивном черном кардиганчике, в белых модных кедах – совсем таких же, какие носят в Москве – в тертых джинсах и в черном палантине: Дамир заметил, что она предпочитает черное, и еще чуть-чуть – красное, белое и синее. Она не стала ярко красить губы и так выглядела совсем молодо, как 22-летняя девочка, но глаза были все же густо подведены: наверное, иранки не мыслили себя без косметики. Дамир обратил внимание, что у иранок бытовали две крайности: или они вообще не следили за собой, как госпожа Мусавиан – и при том чувствовали себя королевами, или ухаживали за собой слишком интенсивно, и можно было лишь догадываться, сколько часов у иранской красавицы уходит на ее старательный макияж. Но Фереште была прекрасна в любой одежде, будь то стильный «прикид» с кедами или струяющееся черное манто с высоченными шпильками. Никогда еще Дамир так не хотел увидеть спрятанное от него тело женщины, хотя, казалось бы, в Москве он насмотрелся на гигантское количество этих красивых, накачанных в спортзалах, намассажированных в спа-салонах тел. Но там это почему-то так не заводило.

Собственно, только об этом он и думал, пока они час летели до Шираза, пока стюардессы развозили по узкому проходу соки и сэндвичи с курицей, пока Петрович бубнил ему на ухо что-то а-ля «девки-то тут какие видные, глянь», пока на шипящем неразборчивом английском им рассказывали про высоту полета и температуру за бортом. Он смотрел в спину Фереште, сидевшую чуть спереди через проход, ловил ее ракурсы и был готов по-пушкински набрасывать ее портреты, росчерком ручки ловя выбившиеся из-под черного платка локоны – но не хотел «палиться» перед Петровичем. Это были очень глубокие, очень личные, очень непривычные для него чувства…

Шираз, город поэтов, и правда оказался красивым городом, совсем не похожим на Тегеран, и точно так же окруженным горами – но они были другими, лысыми, раскаленными камнями розовеющими на солнце. Здесь было совсем уже лето, и порой жарко припекало – так, что Дамир разделся до рубашки. Изящная гробница Хафиза утопала в зарослях апельсиновых деревьев, а вокруг фотографировались влюбленные парочки.

– Влюбленные приходят сюда, чтобы читать друг другу стихи, – мечтательно пояснила Фереште.

Ближе к полудню они отправились в другое место – знаменитую своими витражами мечеть Насир оль-Мульк, которую Дамир когда-то видел на фотографиях. Она оказалась совсем маленькой, но игра солнечного света, падавшая сквозь разноцветные витражи, превращала ее в произведение искусства: красные, синие, желтые, розовые краски радостно играли на матовом ковре, и в этих психоделических лучах фотографировались многочисленные европейские туристы – о, их здесь оказалось много! – немцы, французы, итальянцы, датчане. Над городом протяжно зазвучал азан, горланящая голландская, кажется, группа, спешно ушла, а Фереште вдруг захотела…помолиться. И хотя эта мечеть была музеем, она пояснила ему, что намаз можно читать в любом месте, а не только в специальных культовых заведениях. Дамир не стал мешать, отошел, но вдруг сквозь приоткрытую дверь увидел, как она стоит в свете витражей, укутанная в полупрозрачную белую чадру, на которой играют разноцветные блики, как она делает поясные и земные поклоны – и это зрелище показалось ему столь возвышенно-красивым, что лишь из проснувшегося в нем такта он удержался от того, чтобы тайно сфотографировать ее.

Она закончила, обернулась, увидела его, попросила снять ее на ее телефон в этой чадре, на которой причудливым узором расположились цветные «зайчики». Фото получились очень художественными. Фереште поблагодарила его и смущенно объяснила:

– Вообще в Иране везде есть специальные места, намаз-хане – даже в аэропорту. Но я тут с группой, программа плотная, времени мало. А здесь появилось время. Хотя тут музей, и здесь обычно не читают намаз.

Дамир ответил, что не стоит за это оправдываться, тем более, что это заняло от силы 10 минут. И, главное, о чем промолчал он – это подарило ему несколько минут наслаждения той необыкновенной красотой, которая предстала его взору. Он никогда не испытывал таких эмоций, никогда удовольствие от красоты не достигало у него такого пика. Он был словно опьянен ею – но не тем дурным хмельным опьянением, какое дает алкоголь, а каким-то легким, окрыляющим.

После они обедали в традиционном ресторане, взгромоздившись с ногами на укрытые красными коврами деревянные подмостки, а потом гуляли по Саду Эрам.

Здесь Дамир сделал еще несколько наблюдений: оказывается, иранцы – мастера ландшафтного дизайна! Выросшие промеж безжизненных пустынь и гигантских лысых гор, они с любовью взращивали каждое деревце, каждый цветочек, заботливо вписывая его в общий пейзаж, чтобы из любой перспективы это выглядело гармонично и радовало глаз. Все деревья в их многообразии были высажены по продуманному плану, как в сложном архитектурном проекте, и этот дышащий зеленью сад был выверен со всех сторон, но, с другой стороны – эта продуманная гармония не выглядела слишком искусственной.

Повсюду были пикники прямо на траве. Фереште пояснила, что это еще одна иранская традиция. Расстелив на земле скатерти, семьи пили соки, ели ароматные кебабы и сладости, смеялись и весело беседовали. Всюду бурлила жизнь: на одной из скамеек нежно, но скромно целовались влюбленные, молодые люди читали книги, лежа прямо на траве, девушки-студентки с мольбертами сидели чуть поодаль и рисовали наброски дворца, школьники играли в догонялки, а толстый наглый кот выпрашивал еду у одной из рассевшейся с пикником компании, и люди кидали ему кусочки.

Фереште и Дамир прогуливались вдоль скамеечек по аллеям, разговаривая про иранское образование.

– После детского сада малыши идут в начальную школу – дабестан. Там учатся пять лет. Дальше сдают экзамен, идут в среднюю школу – рахнамаи. Потом начинается старшая школа – дабирестан. Она для подростков 14-17 лет. И они там уже должны выбрать специализацию.

– Это нужно для поступления? – уточнил Дамир.

– Да, есть три направления – естественнонаучное, гуманитарное и медицинское. Но после окончания школы все равно сдают все предметы – математика, физика, химия, биология, исламские науки, персидский язык и литература.

– Даже если чистый гуманитарий хочет стать актером? Или исследователем Достоевского?

– В Иране считают, что любой образованный человек должен знать точные науки, – подчеркнула Фереште.

Дамир всегда считал, что это правильно, но у этой медали была и другая сторона:

– Бывает так: человек талантлив, а в физике-химии – ни бум-бум. Как медик говорю – я-то эти науки знал назубок. Но объективности ради…

– Такие люди могут пойти в платный университет, там нет экзаменов, только собеседование, – парировала Фереште.

– А в принципе образование бесплатное?

– В университете символическая плата: за все годы обучения – где-то 300 долларов. А школа бесплатная.

Из-под пышного куста выскочил огромный черно-белый кот – толстый, красивый, откормленный. Дамир в силу русского котолюбия тут же потянулся рукой, чтобы погладить его, пытаясь еще и сфотографировать – для матери. Кот взглянул на него презрительно и высказал свое «фи»: он по делу пришел, за «дай че пожрать», а не для всяких там «у-тю-тю, киса». Пройдя с Фереште немного, Дамир увидел другого его собрата – это был натуральный «кот в законе», еще жирнее предыдущего, что было не случайно – кот явно «крышевал» примостившуюся по соседству кафешку, регулярно промышляя откровенным рэкетом. У следующего кота, тоже громадного и толстенного, половина хвоста отсутствовала: видимо, он утратил ее в жестоких разборках за кебабы. Дамир понял: каждый сегмент парка контролируется своей кошачьей ОПГ, и пять иранских котов на раз-два наподдали бы десяткам котов московских – залюбленным, затисканным и запичканным диетическими кормами.

Свернув на другую аллею, Дамир с Фереште вышли к ярко расписанному дворцу. Две толстые добродушные иранки лет пятидесяти в легких цветных полухиджабах по очереди фотографировали друг друга на его фоне. 

 – Ух ты, красиво! Это что за дворец? – спросил Дамир.

– Резиденция времен династии Каджаров. Но вообще Шираз – родина династии Карим-хан Зенд. Это была самая гуманная династия шахов, она не угнетала народ, помогала наукам и искусствам. После революции в Иране ведется политика против монархии. Но Карим-хан – исключение. В Тегеране есть даже улица в честь него.

– Да, мне ваш коллега Хусейн много всего рассказывал. Про революцию, про имама Хомейни, про американцев, про Хизбаллу…

Фереште засмеялась:

– Ах, Хусейн да, он горит всем этим. Но мне не очень интересна вся эта политика. Мой интерес – культура, литература, искусство, красота…

На траве возле дворца сидела молодая девушка в чадре, явно студентка, уложив рядом большой рюкзак и сосредоточенно читая свой конспект. Рядом две подружки в приспущенных палантинах над чем-то весело смеялись. Всюду была жизнь – радостная, звенящая, пронизанная лучами теплого солнца.

– Как много народу сегодня в этом саду, – отметил Дамир.

– Пятница – единственный выходной, – пояснила Фереште.

– Жестко тут у вас в Иране! – поразился Дамир.

– В четверг еще короткий день. Это потому, что в Иране много длинных праздников. И считают так, если дать еще два выходных, иранцы совсем не будут работать.

– А мы в аэропорт успеем с учетом выходного? – спохватился Дамир.

– Нет проблем, тут не такие пробки, как в Тегеране. Самолет в шесть вечера, мы можем смело ехать к пяти, – с легкостью в голосе отозвалась Фереште.

К пяти они приехали в компактный, симпатичный аэропорт, из панорамных окон которого открывался превосходный вид на горы. Смеркалось, и над аэропортом поплыли протяжные звуки вечернего азана. В углу красовались две украшенные изразцами комнаты для намаза – открытая для мужчин и закрытая для женщин, и Дамир впервые обратил внимание, что да, в Иране действительно на каждом шагу встречается намаз-хане, а трижды в день звучит азан. Он спросил у Фереште, почему не пять раз, на что она ответила, что шииты обычно сдваивают второй намаз с третьим, а четвертый с пятым.

Засуетились, намывая лица, руки, волосы и ноги, мужчины в туалете, женщины тоже выскакивали из дамской комнаты, пулей несясь в свой отсек намаз-хане. Прямо напротив ярко накрашенные томные девушки продавали чай с желтыми леденцами и фастфуд – а он здесь был, на удивление, очень популярен, и редкий иранец не заказывал сэндвич или пахучую пиццу! Дамир заметил, что ширазские девушки темнее, глазастее, разрисованнее тегеранских, что на лицах у них несколькими слоями лежит тяжелый тональный крем, а на губах – матовая багровая помада. Тегеранки тоже красились ярко, но как-то полегче, помягче, оставляя на лице побольше «воздуха»; эти же были измазаны косметикой, как после шестичасового грима, и Дамир вновь убедился, насколько изысканна и естественна на их фоне Фереште.

Времени, меж тем, было уже семь вечера, а их рейс был безнадежно delayed, и его даже никто не думал объявлять. Таких отложенных рейсов тут было великое множество, и, благо все завитки персидской вязи дублировались на английском, Дамир от нечего делать пересчитал и запомнил названия всех авиакомпаний – Mahan Air, IranAir, Aseman, Zagros, Taban, QeshmAir…На улице весь день стояла ослепительно солнечная летняя погода, на небе не было ни облачка, да и в Тегеране, когда они вылетали утром, было ясно – на нелетные условия ни разу не было похоже.

Владимир Петрович нервно кружил по залу ожидания, то и дело отчаянно смотря на часы. Он «ни черта не смыслил в персидских абракадабрах», а английский знал «на троечку с минусом» – но даже он понимал слово “delayed” и сумел сосчитать количество этих рейсов.

– Безобразие! – ругался он, – У меня на девять вечера уже в Тегеране назначена встреча с коллегами!

Вся взмыленная, подскочила Фереште.

– Восьмой час вечера! – истерил Петрович, – Сюда мы тоже вылетели с двухчасовым опозданием! Как так живет эта страна, я не понимаю?!

– Не волнуйтесь, – Фереште была растеряна.

– Вечером, ровно в девять часов, коллеги должны прийти ко мне прямо туда в отель! Это для меня важно! Российское посольство помогло договориться! Как вы умудряетесь так вот жить?! – психовал Петрович.

– Да успокойтесь вы – может, они вместо девяти придут в начале одиннадцатого, и все у вас срастется, – попытался пошутить Дамир.

– Я Вам лично обещаю, что мы передоговоримся с ними, и они придут к Вам завтра. Завтра весь день свободный, – как могла, успокаивала Петровича Фереште.

– Завтра мне обещали экскурсию в стационар! – размахивал кулаками Петрович, – это у вас тут всегда так?!!

Фереште раскраснелась и смущенно склонила голову:

– Знаете, в Иране санкции. Может, у них какая-то проблема. Может, они не проплатили керосин…

– Вот все они – двадцать штук рейсов – не проплатили керосин?! – не унимался Петрович.

– Ну не все…Ну, я не знаю, – замялась Фереште, – может, где-то была плохая погода, и самолет поздно прилетел в Тегеран. Или стюардесса опоздала. Или пилот проспал. Или самолет долго готовили. Ну, так бывает…

– У нас в России знаете, что бывает с пилотом, который проспал?! С хирургом, который опоздал?! Они вылетят с работы, как пробка, их у-во-лят, понимаете?! – ярился Петрович.

– Владимир Петрович, что Вы кричите на девушку? Фереште в чем виновата? – попер на него грудью Дамир, наплевав на субординацию и возраст, – Она представитель авиакомпании? Она отвечает за то, что у них там стряслось? Нет? Ну вот и нечего на нее наезжать! Она свою работу делает наилучшим образом, а это уже не ее проблемы!

Петрович понемногу остыл. Прождав еще чуть меньше часа, они пошли на посадку, а в Тегеране Фереште и правда разрулила ситуацию, передоговорившись с его партнерами на следующий вечер, благо рейс в Москву был глубокой ночью.

Из романа Анастасии (Фатимы) Ежовой

[1] Вы знаете, госпожа Пурхасани – из числа наших лучших сотрудников. Она — прекрасный пример блестяще образованной молодой иранки, которая успешно делает карьеру, ведет дом и, сверх того, преуспевает в области искусства!

[2]Я выражаю свою особую благодарность своей драгоценной супруге. Вы знаете, иранские женщины в нашей стране – настоящие королевы. В наших религиозных текстах сказано, что жена должна получать от своего мужа разрешение на выход из дома. Но на деле мы, иранские мужчины, спрашиваем разрешение у наших жен на выход из дома. Я особенно благодарен моей любимой жене за то, что она позволяет мне писать посты. Многие женыв Иране запрещают мужьям подобную активность в интернете…