Нестрашный Тегеран (из романа Анастасии-Фатимы Ежовой)

Дамир проснулся в районе часа дня. Сладко потянувшись, словно кот на нагретой батарее, он даже не сразу сообразил, где он, и не сон ли это. Он протер глаза, и взгляд его упал на абстрактную картину на стене, вполне в стиле элегантного интерьера, никак не вяжущегося со стереотипными представлениями о парчовых восточных роскошествах. Осознав, что это вполне себе явь, и он действительно в далеком Тегеране, Дамир встал, накинул аккуратно сложенный на соседней кровати объемный белый халат, отодвинул штору и вышел на балкон.

Внизу уже вовсю гудела гомоном автомобилей иранская столица. Но первое, что бросилось в глаза – это горы: мощные, исполинские, местами темно-коричневые, а местами белоснежные, царственно развалившиеся на горизонте, словно огромный белый тигр, свысока взирающий на свои владения. И эти горы были заставлены пирамидками высотных многоэтажек – светлых, стройненьких, с балконами в ряд и спутниковыми тарелками. Тегеран показался Дамиру очень современным городом, ни разу не похожим на причудливые арабские города с наседающими друг на друга глинобитными домиками и лабиринтом из петляющих улочек. «Красноярск!» – с восхищением подумал Дамир – «Тегеран похож на Красноярск!».

От этой ассоциации ему вдруг стало необыкновенно хорошо – тем более, что он впервые за незнамо сколько месяцев сладко выспался, и даже Валя с ее беременностью сдвинулась куда-то ближе к краешку сознания, как будто все это далеко, неправда и как-нибудь рассосется. Несколько минут Дамир стоял на балконе, вдыхая этот вольный воздух – правда, он оказался, чего не отнять, сильно загазованным – после чего отправился в просторную ванную. Там были заботливо приготовлены зубные пасты, бритвы, шампуни и гели для душа, бумажные салфетки, ватные палочки, накрахмаленные белые полотенца, несколько рулонов мягкой туалетной бумаги (вопреки страшилкам на форумах, будто бы иранцы это «изобретение западного шайтана» принципиально не используют!) – хотя, как Дамир заметил еще накануне, к отдраенному до блеска и перевязанному ленточкой с надписью “desinfected” унитазу был приделан гигиенический душ. Проделав все стандартные утренние процедуры, Дамир залез в ванную и, отрегулировав температуру, насладился потоками горячей, ласковой воды, льющейся на него сверху. Распаренный, он вышел из ванной – и давно не чувствовал себя таким расслабленным и чистым.

Время, впрочем, уже поджимало, потому что на три у него уже была назначена встреча, а было уже почти два – а он хотел успеть пообедать! Наспех одевшись в рубашку и джинсы, он спустился на лифте в холл. Лифт весело пропиликал ему свои песенки, а Дамир вновь усмехнулся про себя, что, оказывается, с музыкой тут не так грустно.

Рестораны отеля располагались по левую и правую руку от кафе, прилегавшего к reception. В нем были огромные панорамные окна и маленькие круглые столики с креслами, а в углу пианист в белоснежной рубашке старательно наигрывал…мелодии из европейского авторского кино! Он играл что-то из Эннио Мориконе, причем довольно неплохо и на память. Дамир был поражен. Эта страна не переставала его удивлять.

За столиками весело общались люди. Все было так же непринужденно, как в московской «Шоколаднице»: вот импозантный пожилой мужчина перебирает бумаги и судорожно правит в них что-то, у другого столика собрались девушки в пестрых платках, приспущенных на затылок, и над чем-то весело смеялись, а прямо у окна сидела парочка: он – серьезный, с пышной бородой, а она – в черной чадре, старательно надвинутой на лоб, но как же они ворковали друг с другом! Дамир понял, что это влюбленные, видимо, молодожены – и их чувства буквально рвались в окружающее пространство сквозь все бороды и чадры, вместе взятые. Между всеми этими столиками проворно носились официанты, разносившие чай и апельсиновый сок – все, как на подбор, мужчины.

Дамир заглянул в ресторан – такой же минималистичный, просторный, с импрессионистскими абстракциями на голых белых стенах. Был третий час дня, и, к его разочарованию, шведский стол уже был накрыт скатертями, а добродушный дедушка с молодым помощником уносили на кухню пустые подносы и убирали со столов.

– Салам, ага. Бебахшид, нахар тамом шод, – обратился к нему дедушка, и, поняв, что он не иранец, сказал:

– Хареджи? Ланч? Finished, – сказал он с некоторым сочувствием, но потом, увидев на лице Дамира следы кислого облома, тотчас добавил: – Seat please. Just a minute!

Они с молодым человеком засуетились, тут же принесли ему бутылку воды, тонкий лаваш, приборы – лишь бы он все понял и не ушел! – а потом торжественно вынесли ему большое блюдо с огромной горой риса (там была порция на добрых троих!), из-под залежей которого выглядывали два длинных тонких кебаба, а в углу примостились два частично обуглившихся запеченных помидора. Дамир нашел кебабы восхитительно вкусными: прожаренные, с остринкой, с перчинкой, они, истекая нежным соком, таяли во рту – он не мог понять, что это за мясо, но ему показалось, что это смесь говядины и баранины. Помидоры внутри оказались не такими уж обуглившимися, а вот рис он, здоровый голодный мужик, до конца не осилил. Но он был очень благодарен иранцам, что они покормили его вопреки положенному регламенту, и ему было жаль, что вчера в аэропорту они с Владимиром Петровичем забыли поменять деньги, и ему нечем оставить этим хорошим, приветливым людям чаевые. Закончив обед, Дамир вежливо попросил у них tea. «Чаи?» – уточнил дедушка, – «Бебахшид, ага, чаи надорим. Sorry, no tea» – попытался объяснить он на английском, активно жестикулируя для большей доходчивости. Дамир удивился, как это так без чая – но они и без того оказали добрую услугу, а потому, не найдя чаевых, он подарил повару календарик с Красной площадью.

– Русие? – спросил дедушка, – Русие good! – искренне улыбнулся он.

Дамир в очередной раз заметил, что Россия тут вызывает позитивные эмоции. Он распрощался и поспешил в холл, куда с минуты на минуту должны были прийти организаторы конференции. Он даже заглянул на reception, где вместо вчерашнего долговязого молодого человека работали две хорошенькие девушки – похожие друг на друга, как родные сестры, с неожиданно вздернутыми носиками, мощным татуажем бровей и яркими помадами, они были одеты в синюю униформу, а из-под матерчатых капоров у них выглядывали подкрученные и мелированные локоны. Дамир предупредил девушек, что он рядом в кафе, и они на отличном английском ответили ему, чтобы он не переживал, отдыхал, что они все скажут организаторам.

Дамир уютно примостился у зашторенного неброским тюлем панорамного окна в оранжевом кожаном кресле. Здесь ему наконец-то удалось заказать чаю, благо расплачиваться надо было после check-out, а пока было достаточно поставить подпись на счете за услуги. Правда, чай оказался не очень: в белоснежном чайнике плавал пакет-«утопленник», чуть окрашивавший чай в бледно-бежевый цвет. Впрочем, прилагавшийся к чаю желтый леденец на палочке был хорош, и это было единственное, что чуть скрасило вкус подкрашенного в цвет чая кипятка. Желая запить едкое послевкусие, Дамир попросил у официанта свежевыжатый апельсиновый сок и мороженое. «А вот это вот дискурс», – подумал Дамир, ощутив во рту вкус мельчайших кусочков спелого апельсина, помноженный на вкус сливочных и шоколадных шариков мороженого.

Стрелки часов, тем временем, пододвигались к четырем. Дамир стал заметно нервничать: не перепутал ли он случаем время? Обстановка вокруг, впрочем, была расслабленная: пианист бренчал что-то из фильма Вонга Кар-Вая «2046», парочка с бородой и в чадре давно отчалила к себе в номер, а на их месте восседала другая парочка – она в кедах и ярком палантине, а он – мажорчик в узких модных джинсах и с начесом на голове, с пустоватым взглядом, точно такие же влюбленные, на мгновение прибывшие в реальность из царства своего сладкого медового месяца. А рядом шумело огромное, в разноцветных платках, человек в десять семейство: все они, разнополые и разновозрастные, бурно умилялись пятимесячному карапузу, хором восторгаясь, восклицая, причмокивая, сюсюкая, фотографируя его и делая селфи. Карапуз восседал на руках у гордо стоящего рядом папы, вся родня вертелась вокруг его мамы – чуть располневшей, но симпатичной, в белом шарфе на голове и просторном синем кардигане поверх джинсов; рядом же играли в догонялки двое других детей постарше – девочка и мальчик. Они визжали, бесились, кидались друг в друга фантиками от конфет – и никто не делал им замечаний.

Дамир заметил, что иранки поголовно одеты в брюки, и он не видел еще ни одной девушки в платье или юбке. Женщины всех возрастов словно правили бал в каждой компании, и их властные, громогласные голоса были намного слышнее, чем голоса мужские – ни тени пугливости или покорности в их поведении Дамир не заметил, и если вчера его это обрадовало, то сегодня это уже рождало какое-то смутно неприятное чувство. У многих из них даже походка была твердой, мужской, тяжело-увесистой – а вот мужчины казались куда более неуверенными в себе, а порой и откровенно ведомыми.

Чуть поодаль у панорамного окна щебетали подружки, и Дамир заметил, что у них ровно такие же носики, как у девушек на reception, словно по всему Ирану размножили одно и то же женское лицо. Одинаковые носы, одинаковые брови, одинаковые крашеные в блонд пряди, одинаковый макияж – если вчера, накануне, ему было приятно неожиданно погрузиться в мир ухоженных женских лиц, то уже сейчас, в первый день, ему стало скучно от однообразия. «Их клонируют тут, что ли?» – подумал он с раздражением, – «Как китайцы, на одно лицо». Он вспомнил, как поначалу запутался в китаянках в фильме Вонга Кар-Вая: как на подбор, фигуристые и красивые, они были до ужаса похожи друг на друга. Или это в нем заговорила нервозность от ожидания? «Как можно так опаздывать?» – гневно думал он, играя электронным ключом от номера, и от нервов заказал еще один чайник с невкусными «утопленниками».

За панорамным окном потянулся откормленный приотельный кот, и, увидев уборщика, выносившего недоеденные кебабы, бодро засеменил за ним, подняв возбужденный хвост трубой. «Весь день коту под хвост», – с нетерпеливой досадой подумал Дамир. Иранских денег у него не было, паспорт лежал на reception, и он даже не мог выйти в незнакомый город прогуляться – мало ли что? Пианист играл «Очи черные», официант разносил мороженое, столики наводнило множество не то китайцев, не то японцев, не то малазийцев (наверное, тоже гостей конференции), а рядом сидела африканская пара, чувствуется, заселившаяся недавно.

Было уже почти полпятого. Дамир даже хотел было плюнуть и пойти в номер (в крайнем случае, ему туда позвонят), но вдруг его внимание приковало одно женское лицо. Яркие брови вразлет, светлый ниспадающий с плеч палантин, пурпурно-красная помада – все по иранскому фен-шую, но само лицо было совершенно нестандартным. Девушка была чуть растеряна, озиралась то туда, то сюда, и в каждом ракурсе лицо выглядело по-новому, но неизменно оставалось красивым. Породистый, но аккуратный нос – то точеный, то с небольшой горбинкой, матово-фарфоровый, но не мертвенно-бледный цвет лица, высокие скулы – но не сделанные, а естественные, чувственные сочные губы – тоже, очевидно, свои, а главное – глаза: огромные, с поволокой, они казались то абсолютно черными, то карими с ореховым отливом. Она двигалась плавно, неслышно, как будто кошка, неслышно и грациозно вышагивающая на подушечках лапок; каждое ее движение было не наигранно соблазнительным, отдающим не вульгарностью, а феноменальной, до автоматизма отточенной манкой женственностью.

Солнце клонилось к закату, и лучи его пронзали воздух сквозь панорамные окна, и она, светясь в этих лучах под неназойливые звуки фортепианной музыки, в своем легком бежевом палантине, в струящихся черных одеждах, с изящной сумочкой, двигалась прямиком к нему, а рядом с ней вдруг нарисовался представительный дядечка с бородкой и в сером официальном костюме. Может, он и был рядом с ней изначально, этот седоватый господин лет 50-60 в чиновничьем сером и с деловым коричневым портфельчиком? Может, и так, Дамир не знал ответа на этот вопрос, настолько его заворожила девушка. И да, удивительно, но эта красавица была ровно по его честь. Это было самым поразившим его за все эти сутки фактом.

– Good afternoon, Mr. Safin? – учтиво и чуть виновато осведомился дядечка, протянув Дамиру жилистую сморщенную руку.

–  Welcome to Iran! Sorry for making you waiting for us…Oh, it’s traffic… I’m Mr. Ali Musavian, the member of the conference organizing committee… and this is your translator, Ms. Fereshteh Pourhasani. She will accompany you and provide you with everything you need^[1].

Дамира так впечатлил тот факт, что его переводчицей будет мисс Фереште Пурхасани, что он напрочь забыл все, что хотел высказать организаторам про испорченный день и километровое опоздание. И, широкоулыбаясь, онответил:

– Nice to meet you! Oh, I understand everything…it’s a big city. Thank you for your invitation and assistance^[2]!

Он от всей души пожал господину Мусавиану руку, но когда дело дошло до Фереште, она смутилась и промолвила почти на чистом русском:

– Простите, господин Сафин, но в Иране не принято, когда мужчина пожимает руку женщине.

Дамир чуть оторопел, но скорее не от строгости нравов, а от того, что их не предупредили о таких нюансах этикета, и из-за этого он мог невольно задеть эту прекрасную девушку.

– Ах, извините, я не знал! Присаживайтесь, пожалуйста! – раскраснелся он.

Элегантно откинув палантин, она села почти неслышно, и Дамир увидел тонкий браслет на узком запястье. У нее были красивые маленькие кисти и идеально ухоженные, чуть отполированные длинные ногти.

Господин Мусавиан протянул Дамиру две папки:

– Oh, I’m so sorry, now I have to leave you. This is the program of the conference, you can study it through and please be so kind to pass it to your colleague who is absent, I think so^[3]?

О, как Дамир был счастлив, что этот милый господин has to leave! Удача улыбалась ему, как урчащий кот над тарелкой с недоеденными кебабами, и Дамир пожалел, что сгоряча послал этот замечательный день своей жизни этому коту под хвост.

— Yes, he is still sleeping, I suppose^[4], — пояснил Дамир, надеясь, что Петровичу не взбредет в голову вдруг выползти в свет из своей отсыпонской берлоги.

Мужчины непринужденно рассмеялись, вновь пожали друг другу руки, и, многократно раскланявшись со всеми, господин Мусавиан поспешил по своим делам. Фереште и Дамир остались вдвоем.

– Ах, простите, господин Сафин, у нас сегодня затянулась встреча. Это так неудобно…мы долго ехали, не рассчитали время…

– Что Вы…пустяки. Я ждал совсем недолго, — сказал он, добродушно рассмеявшись, сам удивляясь нарочитой мягкости своего голоса. 

У Фереште был восхитительный голос – не пискляво-щебечущий, не хрипло-прокуренный, не грубо-громогласный, а грудной и низкий, но при этом мягкий и женственный, богатый оттенками и интонациями. В ее манерах не было ничего грубого и мужланского, она вся была будто из полутонов – и словно контрапунктом к этому резкие, драматические контрасты во внешности: черная одежда – светлый палантин, пышущие жаром красные губы – матовое лицо.

– Не хотите ли что-нибудь заказать? – спросила она.

– С удовольствием… Выпил бы чаю…

Она по-персидски попросила официанта принести им чая. Этот язык звучал необычно, певуче, сочетая в себе диковинные, не всегда произносимые, но очень мелодичные звучания и конструкции.

— А то за обедом я чая и не нашел, – Дамир с трудом подбирал слова, сам поражаясь несуразности сказанного, ведь он только что выдул два невкусных чайника из «утопленников». Но надо было кровь из носа поддержать любую тему.

Фереште рассмеялась красивым, беззаботным смехом:

— Вы знаете, иранцы обычно пьют чай только утром. У нас считают, что во время обеда и ужина чай мешает усвоению полезной пищи…

Удивительным образом, мнение иранцев совпадало с позицией его коллег-гематологов – Дамир припомнил разговор с приятелем-врачом, который объяснял ему, что мясо не стоит запивать чаем, потому что из-за этого плохо усваивается железо.

– Вы так хорошо говорите по-русски! Где вы учились? – спросил Дамир.

– Здесь, в Тегеранском университете. У нас очень сильная кафедра русской филологии, — ответила она, и снова – почти без акцента.

– Поразительно! И многие выбирают это направление?

– Да, поначалу многие, потому что развиваются отношения с Россией, это популярно. Но остается потом совсем немного. Просто учиться очень трудно, многие не выдерживают, уходят.

– А вы, значит, выдержали и остались?

– Да, потому что это была моя мечта, – глаза Фереште вспыхнули и загорелись, – Знаете, у меня было направление «русский язык и литература». Я очень люблю Достоевского и хотела читать его в оригинале.

Вот это да!

– Достоевского? – переспросил Дамир, – Это тоже один из моих любимых писателей! Значит, в Иране знают Достоевского?

Фереште его удивление даже показалось странным:

– Да, в Иране очень любят Достоевского, Толстого, Чехова, Шолохова. Мой папа – профессор русской филологии. Моя мама любит «Тихий Дон» и «Анну Каренину». А сейчас очень в моде Горький и особенно Булгаков, «Мастер и Маргарита».

Это уже было совсем неожиданно!

– А ваши аятоллы в чалмах не порицают такое «сатанинское чтиво»? – полюбопытствовал Дамир.

– Нет, нет проблем, – она с легкостью взмахнула своей тонкой рукой, – Знаете, я говорила с одним рухани – ну, духовным лицом – и он сказал, что роман не надо понимать так примитивно.

– А что же вам нравится у Достоевского? – спросил Дамир.

– Я все читала. «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы», «Бесы», «Идиот». Особенно, конечно, «Идиот». Знаете, я же еще рисую! Я хожу в художественную школу. Я нарисовала…князь Мышкин, Рогожин, Раскольников, Настасья Филипповна…

– А разве у вас можно рисовать людей? Я слышал, ислам это не разрешает.

– Почему нет? – искренне удивилась Фереште, — Рисовать можно. Некоторые религиозные деятели говорят, что нельзя скульптуру. А плоские изображения можно. Это, знаете, только если у ваххабитов запрещено… А в Иране нет.

Солнце золотило закатным светом занавески, а вечер открытий продолжался.

– Как интересно… А много у вас здесь таких же девушек красивых и образованных? – спросил Дамир.

– Много! 65 % студентов университета – девушки. И потом работают многие. В Иране с этим нет проблем.

Нет, он определенно попал совсем не туда, куда летел.

– Надо же! И семьи не возражают? И мужья? – допытывался Дамир.

– Нет! Ни в коем случае! – заверила его Фереште, – Родители всегда хотят девочкам дать хорошее образование. У нас не как у арабов! И это престижно, когда жена образованная. У нас есть женщины в парламент, в правительстве, в кино, в театр, в университете. Доктора наук, телеведущие!

— Ну и ну! – всплеснул руками Дамир, – И в театре играют с мужчинами?

— Нет проблем… Главное, они не должны друг друга трогать и на девушках должен быть хиджаб, – пояснила Фереште.

Она была вся такая легкая и воздушная, как ее светившийся на солнце бежевый палантин, на любой вопрос с беззаботным полусмехом отвечала – «нет проблем», и Дамир чувствовал себя с ней так непринужденно, так счастливо, что хотел, чтобы этот разговор и этот день никогда не кончался.

— Простите за нескромный вопрос. А хиджаб вы всегда носите, и дома тоже? – с некоторой неловкостью спросил он, сомневаясь в приличности вопроса.

Она женственно, в такт пианино расхохоталась:

– Нет! Это только при чужих мужчинах. Дома можно ходить в чем угодно. Для мужа, для подруг, для своей семьи мы надеваем открытые наряды.

Надо было во что бы то ни стало поддержать этот разговор! Как он судорожно боялся, что она уйдет, ускользнет от него, что им заменят переводчика, что он больше никогда ее не увидит…

– Как интересно! Дорогая Фереште, простите меня за мою наглость… Но есть одна проблема…

– Да, какая? Я к вашим услугам! – с привычной легкостью ответила она, и Дамир с облегчением понял, что, похоже, она никуда не торопится.

– Мы в аэропорту не успели разменять деньги. Вы не проводите меня в обменник или в банк?

Похоже, эта проблема для нее была очень легкой.

– О да, конечно, это же моя обязанность! Пойдемте, они как раз сейчас открываются!

В пять вечера обменники открываются? Дамир вспомнил, как как-то был на конгрессе в Праге, и в этой сонной Европе все банки были закрыты уже в три дня, а он не мог оплатить мобильный, потому что в их неповоротливо-заковыристой бюрократической системе это можно было сделать только через банк.

– Открываются? Не понял, – засмеялся Дамир.

– Как объяснить…В Иране целых полгода жарко. И есть традиция в обед, как во многих жарких странах…

– Сиеста?

– Да, сиеста!

– Ух ты, важный нюанс!

Теперь он все понял: обменники открыты с утра и «до зухра» (как догадался, это примерно до обеда, то есть до призыва на полуденный намаз), потом город вымирает вместе с лавками и уличной торговлей, а вот с пяти-шести вечера и до глубокой ночи в нем снова начинает кипеть жизнь. Точнее, пояснила Фереште, банки-то работают с раннего утра до трех-четырех дня, но им сейчас надо будет проехать не до банка, а именно до обменника – саррафи, как она это называла – потому что там курс риала выгоднее. В отличие от лавок, где бойкая торговля не прекращалась до часа-двух ночи, саррафи работали часов до восьми вечера, и им нужно было успеть.

Их отель находился в престижной северной части города, но чуть на отшибе, и Фереште вызвала на reception такси, чтобы отвезти его в какую-то самую продуманную саррафи, где Дамир мог поменять деньги с наибольшей для себя выгодой. Было пять вечера, и они, по всем раскладам, успевали. Почти сразу же к воротам отеля подрулил щетинистый дядька на желтом такси, и изящным движением Фереште предложила Дамиру сесть на переднее сиденье, рядом с водителем.

– У нас не принято, чтобы девушка сидела впереди. Только если с отцом или с мужем, – пояснила она, – Если она садится рядом с водителем, он может подумать, что она доступная.

Это были такие же тонкие нюансы местного мудреного этикета, как многократные извинения Хусейна за то, что он на этом же переднем сиденье расположился к ним спиной. Дамир позже узнал, что это называется особым словом – «тааруф», и что эта громоздкая система славословий и приличий особенно напрягает тех русских, кого судьба связала с Ираном. Так, в каждой лавке торговцы нарочито убеждают, что отдадут товар бесплатно, водители с деланой улыбкой отказываются от денег, а едва знакомые люди приглашают провести с ними месяц в их чудесном загородном доме – но это все не нужно воспринимать всерьез, а следует вежливо отказаться, ибо негласные правила «тааруфа» требуют от людей, чтобы они предлагали едва ли удобное, а тем он столь же неумолимо повелевал не принимать предложения. Все это было неудобоваримо, непонятно и, казалось бы, сильно усложняло жизнь. Но пока Дамир не был знаком с подвыподвернутой, на вкус русских, логикой этой жизни, где в действительности все оказывалось не так, как на самом деле, а поощряемое делать категорически не рекомендовалось, потому что это порицаемо.

Пока же мимо него плыл Тегеран – пыльные улицы, пышные зеленые парки, серые здания, украшенные лицами павших на войне героев – как на подбор, светлыми, благородными, с правильными чертами лица, прямо как у его нового друга и брата Хусейна. Наблюдая за потоком машин, Дамир краем глаза заметил, что они в основном были старыми, потрепанными: вперемешку с проворными «пыжиками», выпускаемыми, как ему потом объяснили, в самом Иране по купленной у французов лицензии, в общем потоке было немало дряхлых, дышащих на ладан и пыхтящих зловонными газами машин, напоминающих советские «жигули», но были и вполне себе добротные автомобили местного производства, в основном белого цвета. Из-за этого над Тегераном стоял нескончаемый смог – тем более, что двенадцатимиллионный город, на севере подпираемый исполинскими горами, а на юге граничащий с безжизненной каменистой пустыней, плохо продувался. Но в целом эта была живая, современная, бурлящая активностью столица: банки, университеты, театры, магазинчики, учреждения, афиши фильмов в кинотеатрах – все это ни на йоту не отдавало «клерикальной мрачностью», хотя, кабы не парки, не портреты героев на полстены и не заботливо высаженные прямо вдоль высокого разделительного бордюра деревца, город был бы сероват. Впрочем, сразу было видно, что народ здесь живет творческий и креативный, знающий толк в уличных политических граффити и инсталляциях, и пару-тройку раз Дамир аж присвистнул от восхищения: на одном из перекрестков он увидел остроумный «памятник селфи», в другом месте – стильное граффити на тему братской Кубы, а в третьем – и вовсе вызвавшую эйфорический экстаз картину: лысый череп на фоне американского флага и падающий вниз град из снарядов.

Но другим краем глаза сидевший вполоборота Дамир не уставал украдкой глядеть на Фереште, на то, как тени предвечернего города пляшут на ее прекрасном лице, выделывая на нем похожие на персидскую вязь замысловатые завитки. Она была расслаблена, но чуть грустна, скользя своим прозрачным взглядом по столь знакомому ей городу и, кажется, пребывая в каких-то своих будоражащих ее мыслях. Вдруг, пробравшись через взвизгивающую клаксонами, испускающую газы, нагретую заходящим весенним солнцем пробку, они остановились на каком-то углу, и Фереште, бегло объяснившись с водителем, протянула ему деньги. Дамиру стало неудобно, что девушка расплатилась за него.

– Я сейчас поменяю свои доллары и верну вам, – пообещал он, выбираясь из машины на оживленную улицу.

– Ах, не стоит, нет проблем, – взмахнула рукой она, – это деньги организаторов, мне дали их специально на вас.

– И все же – я верну, – твердо сказал Дамир, – в России не принято, чтобы женщина платила за мужчину.

Здесь, на Востоке, он не боялся ненароком обидеть ее этим, но ее слова, что она все равно должна отчитаться за выделенные на гостей средства, написав расписку, подействовали, и он успокоился. Но тут перед ним возник новый квест – испытание не из легких. Фереште пояснила, что обменник находится по ту сторону улицы – из-за пробки водитель поленился разворачиваться, да и простояли бы они в ней еще добрых полчаса, рискуя не успеть. А так – только перейти дорогу и, повернув за угол, пройти чуть-чуть.

Перейти дорогу! Если бы это было так легко! Дамир оторопел от того, что представляет собой эта самая иранская дорога. Вся напыщенная вежливость, весь громоздкий «тааруф», вся тонкая деликатность, вся старомодная учтивость, столь свойственная иранцам в общении, куда-то мгновенно улетучивается на лихих поворотах иранской проезжей части, где царит полный хаос. На перекрестке, не обращая внимание на давно сломанный и растерянно мигающий светофор, с ревом и устрашающим визгом клаксонов упрямо перли друг на друга два потока машин, неуклюже объезжая друг друга, а мимо, как мухи, проносились со свистом удалые мотоциклисты, коих здесь было великое множество, и сновали они без всяких шлемов и без каких-либо правил, в том числе по встречке. И добро, если у руля был один гонщик – так нет, проносились на мопедах целые семейства: впереди гордо восседал он, сзади за него держалась завернутая в трепещущую на ветру чадру жена, а между ними – парочка маленьких детей, все счастливые, гогочущие, с залихватским азартом обгоняющие ползущие по дороге грузные автобусы и самосвалы. А наперерез потоку, не обращая на него ни малейшего внимания, шли вразвалочку пешеходы: мужчина в костюме-двойке, две девушки-студентки в больших капорах и с рюкзачками, какая-то бабулька в цветастой чадре вышагивала, бодро говоря по мобильнику. На удивление, на глазах у Дамира никого не раздавили, не сбили, не задели – и эти люди переходили оживленную магистраль, не моргнув глазом, весело и не чувствуя никакой опасности. «Шибзанутые», – подумал Дамир. Ему очень не хотелось упасть в глазах Фереште, но он почувствовал неподдельный страх. Машины ехали непрерывно, не останавливаясь даже перед мамашами с детьми, и некоторые водители еще и зло прицокивали – мол, путаются тут под ногами! И как только намечался хоть малейший зазор – как назло, выруливал из-за угла какой-нибудь зловредный автобус или некстати взявшийся грузовик! А еще открытая канализация вдоль тротуара, лишь местами покрытая специальной решеткой – и ее еще нужно было не забыть перепрыгнуть…

Фереште, похоже, умела улавливать мельчайшие нюансы чужих тщательно скрываемых эмоций, а потому с не меньшей деликатностью решила помочь своему растерявшемуся гостю. Махнув Дамиру рукой, она своей плавной походкой отважно отправилась наперерез адскому гудящему потоку, и машины вдруг стали притормаживать перед ней, а она указывала водителям на него, Дамира, и он спешил за ней вслед. И как соблазнительна она была в этот момент, в своей закрытой одежде, в своем стильном черном пальто, под которым слегка угадывались волнующие изгибы восточной фигуры, в своих маленьких полусапожках на небольших каблуках, в своем ниспадающем бежевом шарфе…

Они перебрались на противоположную сторону, прямо как девчонки-зенитчицы из фильма «А зори здесь тихие» через топкое болото, и вот оно – счастье: повернув за угол, они шли рядом по широкому мощеному тротуару, по тенистой улице, вдоль которой были высажены мощные и высокие платаны со светлыми облезающими стволами. Фереште сказала, что это улица Вали-Аср, и что здесь есть институт изучения персидского языка – Моассасе Дех Хода, что она работает с ними, со студентами из СНГ, приезжающими сюда на трехмесячные курсы персидского…Улица гудела, мимо проплывали витрины хиджабно-палантинных магазинов, закрытые банки, симпатичные особнячки (здесь, со слов Фереште, располагались офисы организаций) – и вот он, обменник, где Фереште быстро помогла Дамиру поменять деньги. Вместо долларов на руки ему выдали пачку купюр с портретами Имама Хомейни и панорамами разных иранских городов.

– Сейчас я вам все объясню, – со смехом пояснила Фереште – у нас запутанная система денег. Видите, это пятьдесят тысяч риалов? У нас слишком много нолей. Раньше мы в уме убирали один ноль, и из риалов получаются туманы. Пятьдесят тысяч риалов – это пять тысяч туманов, в такси говорят просто – пять туманов. Сто тысяч риалов – десять тысяч туманов. Миллион риалов – сто тысяч туманов. Но ввели новые купюры, и это теперь сто туманов. Видите, тут сверху написано? Пятьсот тысяч туманов – это пятьдесят туманов. Два миллиона риалов – это двести туманов. Но вот десять тысяч риалов, то есть тысяча туманов – это не тысяча, это миллион туманов. Две тысячи туманов – два миллиона. Понимаете?

В этом можно было запутаться так же, как в заковыристом лабиринте в комнате страха. У иранцев все было непросто.

— Я, значит, теперь миллионер? – засмеялся Дамир, обменявший всего лишь сто долларов.

— О, это так только называется! – Фереште в ответ тоже рассмеялась, — это совсем немного!

Они не спеша шли по этой чудесной улице, в тени тегеранских платанов, и ему совсем не хотелось обратно в отель. Но, вспомнив о возможном звонке Хусейна, Дамир все же решил туда вернуться. Ведь он мог еще посидеть с ней в гостиничном кафе…Они поймали стоящее у обочины желтое такси и поехали обратно…

Из романа Анастасии (Фатимы) Ежовой

[1]Добро пожаловать в Иран! Простите, что заставили вас ждать. Ах, это все пробки. Я господин Али Мусавиан, член оргкомитета конференции… а это ваш переводчик, госпожа ФерештеМостафави.Она будет сопровождать вас и обеспечит вас всем, что вам нужно.

[2]Приятно познакомиться! Большое спасибо.

[3]О, извините меня, я вынужден вас покинуть. Вот программа конференции, вы можете ознакомиться с ней – и, пожалуйста, передайте еще один экземпляр своему коллеге. Он отсутствует, я так понимаю?

[4]Да, я так думаю, он все еще спит.