Дом имама Хомейни (из романа Анастасии-Фатимы Ежовой)

Над Тегераном не спеша сгущались розово-оранжевые краски послеполудня, одиноко торчала на фоне гор острая телебашня, похожая на Останкинскую – башня Миляд, как пояснил ему его новый друг. Дамир рассказывал ему и про конференцию, и про Шираз, и про концерт музыкантов. Хусейн спросил его, показывали ли им Голестан – и предложил сперва поехать туда. «Для контраста, чтобы понимать, что сделал для страны имам Хомейни», — пояснил он.

В просторном, красивом, залитом солнцем парке находился помпезный дворец, поразивший Дамира безвкусицей своего внутреннего декора: здесь было нахлобучено и налеплено друг на друга столько несуразных, нарочито «под Европу» века этак 18-го роскошеств, что, пожалуй, это было первое в Тегеране место, резанувшее ему глаз стилем «дорохо-бохато» и напомнившее апартаменты российских поп-звезд с их лепниной, балдахинами, позолотой и обитыми парчой диванами.

— Теперь вы видите эту неприличную роскошь, в которой жил шах, пока простые иранцы страдали от крайней нищеты даже здесь, в Тегеране, – усмехнулся Хусейн.

— Что ж, конец шаха был предсказуем, – сказал Дамир.

Они разговорились Палестину, про Фиделя и Че Гевару, и к величайшему своему удовольствию Дамир обнаружил, что его исламизированный друг Хусейн очень даже в «левой» теме, да и к тому же сам читал про это все столько, что порадовал Дамира неизвестными ему подробностями и фактами!

— Наш Рахбар издавна дружил с Фиделем Кастро, – пояснил Хусейн, – сколько враги хотели сломить Иран, сколько жаждали, чтобы имам Хаменеи умер от рака, изжить со света – а он переживет всех своих врагов!

Выходя из этого мерзкого дворца, Дамир заметил, что фасад здания украшен шестиконечными звездами – что вызвало у него волну саркастического возбуждения и едких, ершистых сибирских ремарок.

— О, у шаха были особые отношения с Израилем. Он был его ближайшим союзником. Теперь все наоборот: мы помогаем народу Палестины, – подтвердил Хусейн.

— О, я знаю. Когда я был молодой, я ходил на митинги в поддержку Палестины, – с гордостью сообщил ему Дамир.

— Ма ша Аллах! – заметно обрадовался Хусейн, – Но знаете, вот что важно: мы делаем различие между сионистами и евреями. Иудеи – уважаемое в Иране религиозное меньшинство, и их права защищены так же, как права христиан. У них есть места в парламенте, они имеют право жить по законам своей религии, жениться, разводится, делить имущество по своим законам, а не по законам Ислама. Это часть исламского права, основа которого – справедливость. Это самая главная вещь в Исламе. Вся наша борьба – за справедливость.

— Хусейн, друг, ко мне можно обращаться на «ты», – умоляюще обратился к нему Дамир. Он заметил, что в Иране в ходу чопорное «выканье», но Хусейн все больше становился для него, как партийный товарищ Андрей, с которым он рассовывал их газету по ящикам. «Вы» в этих условиях звучало все более нелепо и вычурно.

Хусейн смутился, еще некоторые время путался в «ты» – «вы», но в глубине души, похоже, позитивно оценил эту идею.

После Голестана, ближе к вечеру, он отвез его в дом-музей имама Хомейни.

— В мавзолей мы заглянем, когда я повезу вас и ага Королев в аэропорт, – пояснил Хусейн.

Они припарковались на одной из типовых столичных улиц, с банками, магазинчиками и офисами, и свернули в скромный, не асфальтированный переулок. Мимо проходили то степенные бородатые мужчины в чалмах и накидках, то женщины в чадрах, словно укутанные в трепещущие на ветру черные и красные революционные знамена. Хусейн продолжал:

— Законы Ислама говорят делиться с бедными, чтобы не было нищих, не было угнетателей и угнетенных. Законы Ислама запрещают давать деньги под проценты, кредиты под проценты, на которых стоит сегодня мир капитализма, и он порабощает людей. Законы Ислама запрещают жить не за счет труда. Фатима Захра, мир ей, говорила слово правды угнетателям в лицо. Поэтому ее убили. Подожгли ее дом и избили беременную, на шестом месяце, сломали ей ребра и позвоночник, и ребенок внутри погиб, а она тоже умерла потом. Она погибла за справедливость. И ее муж, Имам Али, воевал за справедливость. Он хотел вернуть народу то, что украли из Бейт аль-маль, из общей казны. И его тоже убили за это. И ее сын, Имам Хусейн, тоже воевал за справедливость. И его убили. И имам Хомейни шел по их пути, он восстал против шаха за справедливость и не боялся никого, ни Америку, ни Израиль. Он был по-настоящему свободным человеком. И свобода эта – из религии.

— Получается, вся исламская религия – про политику? – спросил Дамир.

— Да, – утвердительно ответил Хусейн, – и про свободу.

Они повернули влево, и там Дамир увидел белые ступеньки, ведущие на подмостки к панорамному стеклу, за которым виднелся не тронутый временем интерьер скромной квартиры Имама: накрытый белой простыней простой диван, радиоприемник и микрофон, книги, изящное круглое зеркало, ни разу не помпезное, парочка пуфиков, стол, накрытый клеенкой, на столе – фотография круглолицего молодого мужчины в черной чалме и с темной бородой.

— Это его сын, сейид Мустафа, – пояснил Хусейн, – его тоже убили, потому что он был революционером.

Сбоку возле панорамного стекла висел портрет самого имама Хомейни – в сиреневатом одеянии шиитского религиозного деятеля, в мусульманской черной шапочке на затылке. Имам смотрел сверху вниз – видимо, на ликующих сторонников, но взгляд его был не высокомерный, а добрый, заботливый, чуть задумчивый.

— Вот как просто жил имам Хомейни, – промолвил Хусейн, – он был настоящий народный лидер, материальное его не волновало. Здесь он принимал делегации, журналистов, дипломатов.

— Шеварнадзе!– вспомнил Дамир, немного поморщившись от мысли об этой горбачевской крысе из когорты партийных позднесоветских перевертышей.

— Именно! – подхватил Хусейн, – Через него Имам вручил специальное письмо Горбачеву. Он хотел предупредить его, что нельзя идти по пути западного капитализма. Но Горбачев его не послушал…

— Да, наша страна пострадала от этого в 90-е, – вздохнул Дамир.

— Я знаю! – живо отозвался Хусейн, – у нас было так же. У вас было как в Иране при шахе. Американцы были хозяевами нашей страны. Был принят специальный закон, он давал им неограниченные полномочия. Иран шаха был лучший друг Израиля. Израиль помог шаху создать САВАК. Это была политическая полиция, она была известна особой жестокостью. Они позволяли себе все! Американские военные могли зайти в дом любого чиновника, и он предлагал свою жену или дочь. Вот до чего дошло! Им принадлежало все. Наша политика, наша экономика, наши природные богатства – все это принадлежало Америке.

— Вы были колонией, утонувшей в нищете и репрессиях, – констатировал Дамир, вспоминая прочитанное в левой литературе.

— Именно. Шах жестко глушил любой голос, который против его политической линии! Некоторые из нашей молодежи сегодня думают, что тогда была свобода. Ничего подобного! Они просто не помнят те времена – они родились позже. А мой дед по маме мне много рассказывал про ту «свободу». Как никто не имел права сказать что-то против воли шаха. Как из кино вырезали всю критику любой монархии. Как люди из САВАК тушили сигареты о спины у заключенных, какие у них были пытки…Мой дед был революционер.

— Возможно, эти молодые люди не понимают, что такое свобода, – отметил Дамир.

— Именно, – Хусейн любил это русское слово, – Они думают, что свобода – это алкоголь, дискотеки и проститутки. А на самом деле так людей превращают в рабов. Это специально так делают, отвлекают людей. Люди ни о чем не думают – а американцы отбирают их ресурсы, богатства, нефть, газ. Экономика, политика – они контролируют все через власть, которую они поставили и которая им служит. И шах им так служил, и Саддам, и сейчас продажные правители Залива тоже служат. Вот тебе все: вино, наркотики, дискотеки, тупая музыка, клипы, разврат – только не лезь в политику. Не говори ничего против власти, не говори ничего против Америки, не говори ничего против Израиля! И были ахунды, люди религии, которые не говорили про настоящий Ислам. Они помогали этой власти, говорили, что Ислам – это только намаз, Рамадан, хадж, брак. Но это не весь Ислам. Да, это очень важно, но в Исламе есть вообще все. Все: экономика, политика, война. Но они не говорили про это, потому что экономика Ислама – против капитализма, политика Ислама – против диктатуры, против монархии, против Америки. А имам Хомейни говорил про это. Он был против Америки. Америка создала в мире систему рабства. Поэтому мы ненавидим Америку. Ислам создает систему свободы, а не рабства. Имам Хомейни создал такой строй, настоящее исламское правление. Он отменил монархию – он создал республику, где народ участвует в управлении страной, потому что в настоящем Исламе нет монархии. В Исламе так нельзя, чтобы царь, король, шах правил только потому, что отец передал ему власть, и не важно, праведный он или нет, подходит он для правления страной или нет. В Исламе нельзя давать людям кредит под процент, чтобы они стали рабами банка. У нас есть банки, но они дают кредит без процента, для индустрии, и человек, который что-то производит, просто отдает банку часть прибыли.

— А если бизнес прогорает? Что тогда владелец производства должен банку? – поинтересовался Дамир.

— Ничего. Оба идут в ноль. Бизнес не получился. Человек банку тогда ничего не должен.

— А Рахбар – это не царь? – Дамир даже почувствовал кураж от неосторожности вопроса.

— Нет. Рахбар следит, чтобы страна не отходила от исламских законов. Да, ему подчинена армия, спецслужбы. Но он не навязывает свою волю. У него нет единоличной власти. Его сын не станет Рахбаром только потому, что он сын Рахбара. Сейид Хаменеи – не сын имама Хомейни. Его выбрали. Рахбара выбирают из самых знающих муджтахидов эксперты, которых выбрал народ. Есть много разных групп во власти. Есть парламент, президент, министры. Есть армия, есть Сепах-е пасдаран – стражи Революции. Есть другие муджтахиды, которые имеют влияние, и Рахбар с ними в хороших отношениях, он не говорит: «Следуйте только мне». Есть и те, кто его не слушает. Это сложная система. И народ в ней имеет свое важное слово. Запад говорит, что в Иране нет свободы. Но в Иране много свободы. Есть разные мнения. Есть споры в обществе, среди муджтахидов по разным, очень разным вопросам. Это очень горячие споры! Нет такого, чтобы Рахбар сказал думать так-то – и все повторяют только его мнение, боясь тюрьму и смерть.

Дамир слушал очень внимательно. Чувствовалось, что Хусейну было немного сложно подбирать русские слова, но то, что он говорил, было очень интересно и очень важно. Взволнованный, Хусейн отдышался и продолжил:

— Во времена шаха мой дед ходил на религиозные собрания в центре Тегерана. Там есть известное место – Таджриш. Был один вечер, он выходил из мечети и увидел совсем пьяную женщину. Она была такая пьяная, что ничего не понимала. Она была совсем голая. Ее выводили из машины двое мужчин, держали ее за руки, потому что она не могла идти сама. И они завели ее в одно известное место, там были женщины на продажу. И это было везде. Публичные дома были везде. Это свобода? Это свобода, когда женщина каждый день принимает в себя двадцать, тридцать разных мужчин, чтобы прокормить своих детей? Имам Хомейни сказал, что не такая женщина виновата в этом – виноват шах, виновата нищета, в которой народ жил тогда. Слава Богу, мы свергли шаха. Исламская революция вернула женщине уважение. В Исламе она – человек, жена, мать. Она не вещь, ее чувства важны. Революция освободила женщину. Ее нельзя вот так за деньги продавать мужчине, который ее не любит, которого не любит она. Нельзя выставлять напоказ ее тело, как товар на продажу.

— А у вас есть принудительные браки? В Исламе девушку можно выдать замуж против ее воли? – спросил Дамир.

— Ислам это запрещает, – жестко отрезал Хусейн, – это не из Ислама, это из традиций, плохих традиций. К сожалению, в исламском мире так часто бывает. Мусульмане делают много чего, что на самом деле против Ислама. Наши муджтахиды говорят, если девушку выдали замуж, а она не согласна, она не хочет за этого мужчину, этот брак не имеет силы. Она даже может уйти без развода.

— А она сможет потом выйти замуж?

— В Шариате да, надо только выждать идда – примерно три месяца. А так…Раньше это было сложно, но сейчас общество сильно поменялось, и это не проблема. Я даже скажу, сейчас многие женщины в Иране не хотят замуж. Это плохо, по Исламу это неправильно, но им больше интересны деньги, чем любовь. Не всем, конечно. В моей семье все женщины рано вышли замуж. И никто из них не просил большое мехрие.

— Мехрие – это калым родителям за невесту?

— Нет, почему родителям? Самой невесте. У нас многие девушки хотят много, очень много.

— Как много?

— О! Квартира, машина, 100 тысяч евро минимум! – засмеялся Хусейн, — но в моей семье это не было. Наши женщины просили хадж или зиярат в Кербелу. Это не исламская культура, когда девушка просит так много за брак.

В этот момент к дому-музею имама Хомейни подошла стайка девушек, оживленно щебечущих на каком-то другом, зычном и гортанном, быстром и экспрессивном языке – явно не фарси. Все они были совсем молоденькие, лет восемнадцати-двадцати – ну, максимум двадцати пяти, все были в угольно-черных чадрах, ниспадавших с голов волнистыми фалдами, и все – в ярких красных галстуках наподобие пионерских. Девушки были очень веселые, их ненакрашенные юные лица были живыми и свежими, а командовала ими грузная добродушная женщина заметно старше, в точно такой же чадре.

— А вот и освобожденные женщины Востока! – пошутил Дамир, — Какие интересные у них аксессуары – как пионерские галстуки в СССР. Это же не иранки, верно?

— Да, это не иранки! – подтвердил Хусейн, – Это девушки из Ливана, у них экскурсия. Галстуки нужны, чтобы не потеряться. В больших мечетях и арамгах…харам…как это по-русски – мавзолей! В мавзолее всем женщинам надо быть в чадре. Все вокруг в черной чадре, и потеряться легко.

Они были такие яркие и колоритные, что что Дамир решил их сфотографировать – но Хусейн мягко одернул его:

— Мой друг, пожалуйста, не делай фото.

— Почему? У вас нельзя фотографировать женщин?

Хусейн смутился, словно соображая, как лучше объяснить этот деликатный нюанс:

— Не в этом дело… Это Хизбалла. Они оттуда. Они обычно просят не делать их фото. Безопасность. Конспирация.

Вот это да! Хизбалла, легендарная, таинственная организация, с ее золотыми знаменами, с ее прекрасно-зловещим ореолом! Хизбалла, сводящий нервно стучащие зубы ночной кошмар администрации США! Хизбалла, неуловимый Имад Мугния, взлетевшие на воздух американские казармы! Хизбалла – кулак, колошмативший ваххабитских головорезов в Сирии! Хизбалла – неутомимый помощник не покоряющихся палестинцев! У Дамира аж дух захватило от того, что она здесь, рядом, на расстоянии вытянутой руки – и в лицо ему словно пахнуло озорным терпким воздухом праздника черной весны.

— Хизбалла? Та, что была нашим союзником в Сирии? – переспросил он.

— Да, — преспокойно, как о какой-то обыденности, ответил Хусейн, — муж моей сестры воевал вместе с ними в Сирии. Муж моей сестры был добровольцем, тогда из Ирана ехало много добровольцев в Ирак и в Сирию. Они его фронтовые друзья. Я тоже хорошо знаю их. Они очень хорошие ребята. А муж сестры стал шахидом.

«Да он правильный, крутой пацан, этот Хусейн!» — восхитился Дамир.

— Брат Хусейн, а ты женат? – спросил он, и вдруг ему подумалось – может, вопрос не вежлив? Неуместен? Но ему уж очень хотелось расспросить про женитьбу и мехрие.

— Я помолвлен. Как у нас говорят в Иране, намзад. Значит, что наши семьи договорились о браке. Моя невеста ливанка. И она тоже из Хизбаллы. Она в Хизбалле с самого рождения.

Дамир был так потрясен, что и не знал, что сказать. Он сразу представил себе валькирию в черном хиджабе, неутомимую воительницу в арафатке вокруг шеи, нежно обнимающую автомат, как влюбленная девушка – своего жениха.

— Вау! – вырвалось у него, – Она тоже боец?

Хусейн искренне, по-доброму расхохотался:

— Нет! Она еще учится в университете, на клинического психолога. Ей 19 лет. Я женюсь на ней, ин ша Аллах, когда она окончит бакалавриат. Потом она, конечно, пойдет в магистратуру, и я не буду возражать. Они в Хизбалле не разрешают женщинам воевать.

— Место женщины – дома, с детьми, ждать мужа с войны? – чуть поддел его Дамир, дюже не любившей всякой скрепоносности.

— Это, конечно, самое важное, – заметил Хусейн, – но в то же время они говорят, что женщина должна иметь хорошее образование, хорошую работу. Они помогают женщинам в этом. У них есть специальные программы для этого, они обучают женщин. Их женщины работают в больницах, школах, университетах, СМИ, на телевидении. Это ведь тоже борьба, это джихад слова, информационный джихад. Но на поле боя им не место. Женщина – это цветок, который мужчина должен охранять.

— Ну, ты просто взорвал целый ряд моих стереотипов, — восхитился Дамир, — извини за нескромный вопрос, а что с мехрие? Ты готов заплатить ей такую сумму?

— Нет, у них в Хизбалле это не принято. Там никто так не сходит с ума, как здесь в Иране. Они тоже просят Коран или хадж. Батуль просит зиярат в Кербелу, а вообще она больше пишет мне про любовь. У нас любовь, – сказал он мечтательно, и его лицо как-то по-особенному засветилось, — вообще она знает, что я так хотел на войну. Сейчас идет война в Газе. Если будет новая большая война, Батуль не будет мне мешать. Она согласна. Для меня это главное.

— На войну? Добровольцем? – с большим уважением спросил Дамир.

— Да. Я пишу стихи. Для меня война – это как поэзия. Война – это поэзия революции. У вас был поэт революции – Маяковский. Я знаю его стихи. И еще был поэт Светлов. Он писал: «Я хату покинул, пошел воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать. Прощайте, родные. Прощайте, семья. Гренада, Гренада, Гренада моя!»

Заходящее весеннее солнце по-особенному скользнуло по его красивому профилю, отразившись в светлых, горящих, мечтательных глазах. А он вдохновенно продолжал:

— Это Америка воюет против нас. Она воевала против нас с помощью Саддама, а потом ИГИЛ, Нусры и других террористов. Санкции – это тоже война. Мы не навязывали миру войну. Мы не хотим войны. Война развязана против нас. Война ужасна, потому что умирает много невинных людей – женщины, дети, старики. Но в этом ужасе есть своя поэзия, своя красота, потому что ты можешь стать шахидом. Шахид – не тот, кто взрывает невинных людей. Это тот, кто воевал и отдал жизнь за Божественную справедливость. Мой герой – шахид Касем Сулеймани. Я, как и он, страстно любил войну. Он был влюблен в нее, как в девушку, – и он кивнул в сторону щебечущих ливанских девочек в черных чадрах.

— А что эти девчонки делают здесь, в Иране? Путешествуют группой? 

— Я думаю, они учатся в Куме на коротких курсах. Кум – это религиозный центр. Из Кума имам Хомейни начинал свою борьбу. В Куме есть много университетов, там много иностранцев. В городе 2 миллиона жителей – и половина иностранные студенты. Не только наш регион – Африка, Европа, даже Америка. Это тысячи студентов! Там изучают Шариат и фикх, то есть исламский закон, политику, ирфан – познание Бога.

— Ух ты! – заинтересовался Дамир, – и сколько они там учатся?

— Долго, много лет, даже десятки лет, — сказал Хусейн, — иностранцам дают общежитие, женатым – квартиру. Там есть много семей из других стран. Есть еще специальные короткие курсы, 2-3 недели, для взрослые люди, у которых работа, семья, которые не могут приехать надолго.

Дамир задумался. На улице, меж тем, стремительно темнело, и сиреневая густота сумерек расползалась над переулком с глинобитными домиками, над которым трепыхали на тревожном и свежем весеннем ветру черные, красные, зеленые флаги. Зазвучали торжественно-протяжные звуки азана – они словно плыли по ветру, разносясь по загорающемуся огнями городу, будто небесный глас. Приятный, вкусно пахнущий весенний ветер задул чуть живее, и флаги стали неистово приветствовать его, словно имама Хомейни, величавой победной поступью спускающегося с трапа самолета, прилетевшего из Парижа после бегства шаха – у Дамира в памяти мгновенно всплыли эти кадры, увиденные им еще в годы залихватской студенческой юности.

Люди заспешили в маленькую мечеть, и Хусейн вежливо и чуть виновато попросил Дамира подождать «буквально 10-15 минут», пока он помолится, походя отметив, что именно в этой мечети имам Хомейни произносил свои важнейшие политические проповеди. Дамир, естественно, не возражал и заверил своего нового друга, что подождет его хоть полчаса, хоть час, чтобы он ни о чем не беспокоился. Это было чистой правдой – столько благоговения он ощутил перед этой здоровой, захватывающе политизированной, нестандартной для него религиозностью Хусейна.

Маленькая, скромная мечеть с железными бирюзовыми колоннами была устлана тонкими, совершенно не роскошными сиреневыми коврами и увешана памятными фотографиями из жизни Имама. Неуверенной походкой Дамир прошел вглубь мечети, словно проникший в закрытую от него комнату кот-диверсант, и скромно примостился в углу, не желая кого-то смущать. Молитву вел степенный человек в белой чалме и коричневой накидке. Мужчины выстроились стройными рядами и синхронно склонялись то в поясных, то в земных поклонах – и вновь выпрямлялись, а слова имама, спокойно-величественные слова из Священного Корана, транслировались через микрофон. Чуть поодаль, за шторой, молились женщины – Дамир видел, как через другой вход заходили стайкой дамы в черных чадрах – и никто не бросил на него, такого, казалось бы, постороннего и неуместного, ни одного косого взгляда.

Внезапно его осенило: он должен сюда вернуться! Короткие курсы! Летом он возьмет отпуск и приедет сюда на эти две-три недели! Он должен схватиться за эту спасительную веревку, сброшенную ему, безнадежно утопающему, словно откуда-то сверху. Это шанс выбраться совсем в другую жизнь, и он не должен его упустить! Иначе – конец. Иначе – трясина обывательского болота, вечная Валя, вечная Зинаида Сергеевна, вечная ипотека, вечная черешня в банках, вечная несуразица быта и вечная пахотня на разживающиеся за счет накруток на лекарства фармкомпании; Дамир жадно вдохнул несколько глотков проникающего из приоткрытой двери мечети тегеранского воздуха, словно приговоренный к утоплению в зловонной, грязной, липучей жиже. Этот загазованный, но такой вольный тегеранский воздух давал ему надежду, и в нем, над неистовыми черными знаменами, словно парил чуть видимый, неуловимый черный ангел, черная Лилит – прекрасная Фереште. Дамир был бы готов без сожаления расстаться с жизнью хоть завтра, если бы ему сказали, что он больше никогда ее не увидит.

Хусейн сидел лицом к кибле, поджав под себя ноги, и сосредоточенно перебирал четки, пока Дамир пребывал в этих тревожно-судорожных размышлениях. Успокоенный и улыбающийся, он подошел к нему и сообщил, что он закончил.

На улице уже была густая тегеранская ночь, и повсюду зажглась подсветка – зеленым засияли минареты мечети, золочено-желтым – нарядные витрины магазинов и ожившие кафешки, красным – фары у жужжащих моторами автомобилей, застрявших в вечерних пробках. Хусейн и Дамир шли по переулку по направлению к большому городу, и Дамир тут же выпалил главное: он хотел бы попасть на те самые короткие курсы в Куме.

— Нет проблем! – заверил его Хусейн, – Моя семья в Куме. Мой отец преподает в хауза. Ну, в семинария. Я вам помогу (Хусейн до сих пор смушенно путался между «ты» и «вы»). Там есть русские группы. Я сам перевожу. И там есть ученый, аятолла Шарифи, он долго работал в Москве и преподает прямо на русском.

У Дамира словно все воспарило внутри:

— Это было бы просто здорово! Я уже говорил, что мой отец был татарин, мусульманин. Да, это правда, но только с точки зрения национальности. По факту я вообще не живу по Исламу. Но сейчас у меня возникло сильное и очень неожиданное желание изучить его получше.

— Ислам не привязан к национальности, – успокоил его Хусейн, – Ислам открыт для всех людей и народов. У нас в университете в Куме учатся и те, кто родился как мусульманин, и кто стал мусульманином. Вторых очень, очень много. Это и мужчины, и женщины. У меня в Куме есть хорошие друзья – русские мусульмане. Мусульманин – это не национальность. Ислам – это понимание Бога и мира, это образ жизни, это способ управления государством…

— Прекрасно! Вот это я и хочу изучить подробнее.

Черные, красные, зеленые флаги подпрыгивали на играющем с ними ветру, праздничная подсветка искрилась золотым и изумрудным, и для Дамира они были вестниками разливающегося в воздухе ликования – праздника свободы, праздника черной весны. Весны, которая – он это теперь явственно чувствовал – изменит его жизнь.

Из романа Анастасии (Фатимы) Ежовой