Голод превращает жизнь журналистов Газы в ад

Я еле функционирую как журналистка, и я не могу объяснить, почему.

Я занимаюсь проверкой фактов. Моя работа – это сидеть за ноутбуком и разоблачать сфабрикованные и вводящие в заблуждение материалы.

Сейчас я сижу, пытаясь напечатать хоть слово, с ледяными пальцами, и мой мозг не в состоянии соединить одно предложение с другим.

В таком состоянии я нахожусь вот уже четыре месяца, когда моя семья начала выживать исключительно на чечевице – у нас нет ни хлеба, ни сладостей, ни даже специй. Только соль.

Вот уже примерно пять месяцев как 2 марта Израиль объявил о полной блокаде поставок еды. Продукты едва ли можно найти на рынках.

Даже корм для животных, который люди ели во время тяжелого продовольственного кризиса в первые месяцы 2024 года, больше не продается.

За эти месяцы я очень ослабла физически, потеряв 7 кг – при том, что я никогда не хотела так худеть. Кожа и кости – вот как мы выглядим сейчас.

В июле все стало еще хуже.

Мне хватало сил только на фактчекинг. Моя цель – вернуться к «нормальным» временам, когда я могла выполнять 17-20 заданий в месяц.

Те немногие материалы, которые мне удалось написать, я сдала с опозданием. При том, что мой принцип – не задерживать статьи ни при каких обстоятельствах.

Я не могла сказать своим редакторам правду – что я голодаю. Вместо этого я ссылалась на проблемы с интернетом.

Ухудшающееся здоровье

В начале июля я проверяла факты, опубликованные в произраильской статье «Дрова Газы», в которой отрицалось, что Газа страдает.

В этом материале говорилось, что в Газе нет никакого продовольственного кризиса. Эти заявления сопровождались видео со с трудом функционирующими ресторанами в Газе.

На голодный желудок я посетила эти рестораны. Я увидела, что в них нет посетителей.

Владелец ресторана открыл передо мной холодильник. Он был абсолютно пуст.

Направляясь домой, я намеревалась завершить свое расследование и отправить статью. У меня были на руках все необходимые детали и фотографии.

Все, что оставалось – это написать статью и отправить ее – обычно эта работа занимала у меня не более двух часов.

Я села за компьютер, стараясь набрать текст, но я не могла сфокусироваться – и оставила это дело.

Потом я села за ноутбук повторно.

Вместо двух часов написание материала заняло у меня четыре дня. Четыре дня бесплодных попыток сосредоточить внимание.

Я пыталась преодолеть муки голода и постоянные мысли о еде.

Но продовольственный кризис, от которого я так мучаюсь – не единственная причина, почему я не могу работать. В результате нескольких витков этого кризиса я оказалась на краю.

Всего лишь за несколько дней до январского соглашения – когда мы страдали от острого недостатка еды – в течение обычного рабочего дня меня шатало и накрывали волны слабости.

В то время я была в эвакуации и жила в палатке в Хан-Юнисе, на юге Газы.

Моя подруга, которая чувствовала то же самое, побудила меня посетить больницу «Аль-Амаль», где можно было сделать анализ крови.

Когда я пришла всего лишь для того, чтобы сдать анализ, и увидела толпы раненых людей и их родственников, мне стало стыдно.

Мы с подругой сдали кровь, и уровень гемоглобина у нее был 9 граммов на децилитр. У меня – 7,5.

Увидев эти результаты, я почувствовала еще более сильную головную боль. В сентябре 2023 года – за месяц до начала войны – мой гемоглобин был 14.

Тогда врач сказал мне, что мне нужно посетить специалиста, и что мне нужно прекратить есть шоколад и пить растворимый кофе.

Израиль заставил меня строго соблюдать эту диету во время войны.

Коллапс

На исходе июля мое здоровье ухудшилось. В конечном счете, я упала в обморок, не осознав, что произошло.

В интервью программе канала «Аль Джазира» под названием «Стрим», посвященной Гуманитарному фонду Газы, я говорила, как каждый день вижу людей с бледными лицами, изнемогающих от голода.

Я рассказывала о своих наблюдениях, находясь в шоке и ужасе. Мое сердце болело за всех людей, которые теряли сознание на улицах.

Но я не ожидала, что я стану одной из них, и что люди будут жалеть меня.

После того, как я очнулась, я побрела домой с пустым желудком и острой головной болью – большей части из-за гипогликемии, низкого сахара в крови.

Три женщины остановились передо мной на моем пути. Две из них сказали, что мне любой ценой надо съесть хоть кусок хлеба.

Я попыталась последовать их совету, но я не нашла ни одного человека, кто продавал бы хлеб или печенье. Еще одна старая женщина остановила меня на улице и спросила, не пощусь ли я.

«Поститься в такое время?» – удивилась я, не поняв ее вопроса. Она сказала мне, что я как будто вот-вот была готова свалиться в обморок.

«Я желаю тебе, чтобы кто-то накормил тебя, дочка», – продолжила она извиняющимся голосом, посоветовав мне дышать глубоко и идти медленно.

Я не поняла, что она имела в виду, пока не дошла до двери своего дома, и тогда все силы покинули меня. Вместо того, чтобы постучать в дверь, я просто осела на нее.

Я не слышала ничего, кроме звона в ушах.

Моя мама обнаружила меня скрюченной около двери.

Она привела меня в чувство и провела меня в дом, чтобы поесть: там было пять штук фалафелей из чечевицы. Никаких овощей. Никакого мяса.

Поев, я подумала, что у меня есть незаконченная работа. Я решила побороть слабость и завершить ее.

Но моя мама поразила меня словами, что мне нужно собрать вещи и быть готовой покинуть этот район.

«Гражданская оборона призывает всех нас эвакуироваться сегодня», – сказала она, когда я ела и пила чай, чтобы обрести ложное чувство полного желудка.

Как я могла покинуть район, когда я была не в состоянии написать предложение?

Я помнила всю ту усталость, которую я раньше чувствовала во время эвакуации. И сказала, что я никуда не пойду.

Я сидела в беспомощности перед своим ноутбуком и возобновила тяжкие попытки написать хоть какие-то предложения – и соединить их воедино.

Эман Хиллис, журналистка из Газы

The Electronic Intifada