Абу Шауки сопротивлялся оккупации всю свою жизнь

Некоторые истории мы узнаем из книг, но есть и такие, которые рассказывают люди, сидящие прямо напротив вас. Они несут эти истории с собой сквозь годы, когда вы еще не родились – но это то, что вы так или иначе унаследовали.

До меня эти истории дошли через Абу Шауки.

Абу Шауки звали Зияд Сбайх – это дядя моего отца и дед моего лучшего друга Махмуда.

Он родился в Газе в 1947 году – за год до Накбы, когда сионистские вооруженные формирования изгнали палестинцев с большей части территории Палестины. Он жил в мире, который так далек от моего, но я связан с ним кровью и географией.

Ребенком я приходил в дом Абу Шауки в городе Газе. Дом находился на улице Ас-Сахаба в районе Ад-Дарадже. Почти каждое утро я ждал там Махмуда, чтобы вместе с ним идти в школу.

Маленький магазинчик Абу Шауки располагался прямо у их входной двери. На прилавках была сладкая выпечка, чай и консервы.

Он открывал его рано, задолго до того, как улицы наполнялись шумом дня. Я сидел с ним, ожидая Махмуда.

Однажды я из любопытства спросил его, как ему удалось приобрести такой большой дом, всего лишь управляя мини-маркетом.

Он посмотрел на меня с полуулыбкой и сказал: «Раньше я был подрядчиком. Я работал 30 лет. Я построил даже тот дом, где ты живешь, и дома всех членов нашей семьи в этом районе, включая тот, который считаешь моим большим домом».

Я помню, как я обомлел тогда.

Как такое возможно, что наши бабушки и дедушки прожили огромную жизнь еще до нашего рождения, а мы не знаем истории их жизни и про их достижения? В тот момент я увидел его в совершенно другом свете, не только как человека, который по утрам кормил меня выпечкой – мы в Газе называем ее пирожными – но и как того, кто построил большую часть мира вокруг меня.

Махмуд спустился вниз по лестнице, и началось наше обычное утро. Я поднялся и надел портфель на плечо.

На прощание Абу Шавки вложил в мою руку пирожное.

В школе я все время думал об этом. Мужчина за прилавком с пирожными и чаем был тем сам человеком, который возвел стены моей комнаты, покрыв их потолком, под которым я сплю.

Абу Шауки как рассказчик

С тех самых пор, сидя рядом с Абу Шауки, я не просто коротал время, а слушал его, ибо каждая его история содержала в себе частицу информации, которая склеивала для меня воедино ту жизнь, которую я никогда не знал.

По утрам я путешествовал с прилавка мини-маркета во времени, отправляясь в другую Газу, в которой я никогда не жил, но которая материализовалась в моем сознании благодаря его рассказам.

Он часто говорил, как тоскует по своему детству на улице Ас-Сахаба, которое пришлось на 1950-е годы.

Он часто закрывал глаза и вспоминал блюда, которые готовила его мама, и как вся их семья собиралась, чтобы поесть вместе. Больше всего он скучал по свежему, золотистому свежеиспеченному хлебу, которые они готовили в собственной печи – горячему и наполнявшему дом ароматом.

Его мама была домохозяйкой, а папа работал строителем. У Абу Шауки было два старших сиблинга, включая моего дедушку, Абу Аделя, и пятеро младших сиблинга.

Он рассказывал о моем дедушке, который умер за два года до войны, со смесью печали и нежности.

Во время этого геноцида, когда он закрыл магазин, даже в такие времена моя большая семья собиралась в полдень на его залитых солнцем ступеньках, чтобы поговорить с ним и послушать его рассказы.

Он просил внуков принести стулья и поставить их в круг, а жену – приготовить чаю для гостей. Он садился в середине, со своей деревянной тростью и стаканом горячего чая в руке, дожидаясь, когда вся семья соберется вокруг него.

Потом он начинал свой рассказ.

Вторая кожа

Абу Шауки обычно начинал говорить, когда кто-то задавал простой вопрос о нашем старом районе, о конкретном здании или человеке на фотографии. Он никогда не отвечал кратко.

Он никогда не готовился к рассказу своих историй и не предварял их драматическим началом, он рассказывал естественно, спонтанно, просто в ходе беседы.

Все, через что мы сейчас проходим – бойню, голод, нескончаемое массовое перемещение – не ново; просто все это стало более острым и жестоким. Абу Шауки сказал, что палестинцы рождались для тягот, которые стали для них второй кожей: это оккупация, блокада, насильственное перемещение, утрата дома.

Он описывал свое детство в Газе после Накбы как жизнь в изгнании на собственной земле, как странный экзистенциальный опыт, когда ты наследуешь землю своих предков, но при этом с тобой обращаются как с преступником. Стабильность стала чем-то недостижимым, словно украденным у него задолго до того, как он узнал значение этого слова.

Накса, или Неудача, в 1967 году ознаменовала собой еще один поворотный пункт в жизни Абу Шауки, когда на до боли знакомые ему улочки Газы пришла война, бегство, тяжелое присутствие оккупационных сил.

«Мы постоянно жили на взводе. Солдаты патрулировали улицы, и их присутствие было каждодневным напоминанием, что мы не являемся хозяевами нашей собственной земли».

Из-за комендантских часов целые семьи оставались в своих домах, а административные аресты вселяли ужас во все сообщества.

Однако Абу Шауки рассказал о тайных встречах, где соседи обсуждали, как сопротивляться оккупации, защитить свое достоинство и сохранить свою культуру.

«Человек, который любил свою землю»

Накса и последующие годы были самыми трудными в жизни Абу Шауки.

Абу Шауки был членом Сопротивления, или, как он это называл, «людей, которые любят свою землю». Они просили «только хранить достоинство и соблюдать права людей».

Однажды в 1972 году, спустя годы беспощадных притеснений со стороны израильской армии, он и его товарищи решали лицом к лицу противостоят оккупации.

В хаосе того дня в плечо Абу Шауки угодила пуля. Ему удалось вылечить рану у себя дома, где стоит запах пыли и крови.

Его отец одним только кухонным ножом достал пулю. У них не было обезболивающих – Абу Шауки всего лишь вставили кляп в рот, а жена держала его за руки.

Абу Шауки показал нам шрам от пули на плече, но низкий, нескончаемый гул беспилотников над нашими головами отвлекли наше внимание от его истории.

В 78 лет он слышал не лучшим образом, а расслышать звук кружащих над нами дронов для него было еще труднее. Мы говорили как можно громче, чтобы он смог разобрать наши слова.

«Постоянный гул в нашем небе украл у нас музыку нашего района», – промолвил он с сожалением.

После этого Абу Шауки продолжил, что с тех пор его семья умоляла его прекратить сражаться, смириться с унижением, если это нужно для выживания, потому что он не единственный мужчина в Газе, что кто-то еще сможет продолжить сопротивление.

Абу Шауки ответил им, что жить без достоинства, в унижении на собственной земле, ничем не отличается от смерти. Для него его борьба не была только его делом – это было делом всех палестинцев.

Когда нынешняя война затянулась и голод усилился, его голос затих. Голод никого не щадит, не говоря уже о стариках, которые нуждаются в хорошем питании и чье присутствие сплачивает целые сообщества.

Он прекратил рассказывать свои истории через год после начала геноцида, делая паузы не для того, чтобы собраться с мыслями, а, чтобы перевести дыхание. Его руки, когда-то крепко держащиеся за трость, начали трястись.

Однажды днем он вовсе не вышел из дома.

Он не был болен – по крайней мере, мы не замечали за ним этого.

Он голодал. У него не было не только еды, но и лекарств.

Мы не можем позволить себе такие базовые вещи, как витамины, чтобы укрепить тело и дух.

Пролежав в постели несколько недель, ослабленный возрастом и болезнью, 2 июля 2025 года Абу Шауки умер в возрасте 78 лет.

Его уход – это не просто потеря родственника и соседа, это исчезновение живого архива, хранящего в себе истории, которые связывают нас с Газой.

Ахмад Сбайх, публицист из Газы

Фото из коллекции Абу Шауки: строительство дома в 1960-х под его руководством

The Electronic Intifada